Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 93 – Мира Аллен

— Я же говорила, что украшения полезны! — завопила она.

— Это не украшения! — крикнула Марья.

— Это боевые украшения!

— Потом спорить будем!

Меланья стояла у края круга, вся дрожа от желания вступить. Марья увидела, как корни снова двинулись, и поняла: пора.

— Пой!

Все вокруг одновременно побледнели.

— Точно? — спросил Фрол.

— В трещину! Не в нас!

Меланья вдохнула.

И запела.

Звук был таким, что у Параски из рук едва не выпала соль, Фрол зажмурился, Клава восторженно всхлипнула, а один из деревенских мужиков перекрестился сразу обеими руками. Но Корневищу пришлось хуже. Корни задрожали, скрутились, начали отступать от голоса, будто тот царапал их изнутри.

— Продолжай! — крикнула Марья. — Первый раз твоё пение спасает живых!

Меланья засияла от счастья и запела ещё громче.

— Зря сказала, — пробормотал Фрол.

Параска тем временем командовала деревенскими так, будто всю жизнь ждала битвы с древней подземной гадостью.

— Соль сюда! Рябину не жалеть! Ты куда вилы суёшь, там же корень, а не сено! Тихон, не стой столбом, держи пороговую линию!

Тихон повторял как заклинание:

— Не решать за неё. Помогать. Не решать. Помогать.

Домовая сила шла от него к стороне деревни тонкой тёплой полосой. Она пахла печным дымом, хлебом, сухими травами и домом — тем самым домом, который Марья выбирала сама, а не тем, куда её пытались отдать.

Корневище ревело. Дуб дрожал, но уже не раскрывался шире. Светлый союз Марьи и Велеслава входил в трещину не как приказ, а как общий ответ. Рядом с ним вставали соль, вода, рябина, голос, болотная трава, домовая защита, человеческая правда и лесная печать.

Одна сила могла треснуть.

Много разных держались крепче.

— Сейчас, — сказал Велеслав.

Марья почувствовала, как его сила собирается рядом с её ладонью, но не давит. Ждёт. Спрашивает.

— Давай, — сказала она.

Они направили свет в самую глубину трещины.

Корневище начало втягиваться обратно. Корни, которые тянулись к деревне, с хрустом уходили в землю. Чёрное дупло дуба сужалось. Лес вокруг поляны шумел, но уже не от страха, а от напряжения, словно огромный зверь выдыхал после долгой боли.

И тогда из трещины послышался голос.

Очень тихий.

Детский.

— Мама.

Агафья подняла голову.

Все замерли. Даже Меланья оборвала пение на половине ноты, и наступившая тишина прозвучала почти больно.

— Мама, отпусти.

Это не был прежний голос. В нём не было мокрой сладости Корневища, не было чужой многоголосицы. Он был слабым, далёким, настоящим настолько, что Марья не решилась ни подтвердить, ни опровергнуть. Яга молчала. Значит, тоже не отвергала.

Агафья подняла руки к трещине, но не шагнула.

Это было важнее всего.

Она плакала так, будто в ней ломались годы. Но стояла на месте.

— Прости, — сказала она. — Прости меня, девочка моя.

Голос не ответил. Только по земле прошла тёплая дрожь, и у корней старого дуба на миг мелькнуло что-то светлое — не фигура, не лицо, скорее память о маленькой ладони, которую наконец отпустили.

Марья вытащила из-за пояса рябиновую веточку и положила её у ног Агафьи. Не как прощение. Как защиту. Как знак, что боль больше не должна становиться дверью.

Корневище потеряло последнюю зацепку.

Велеслав сжал Марьину руку. На этот раз она не отстранилась.

— Сейчас, — повторил он.

— Закрываем, — сказала она.