Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 95 – Мира Аллен

Марья смотрела на неё и не сразу понимала, что чувствует.

Радость? Да, наверное. Страх отступил, хотя ещё держался где-то под рёбрами холодным комом. Злость тоже не ушла до конца, потому что за один день, как выяснилось, можно отменить навязанную свадьбу, закрыть старое зло под корнями и всё равно хотеть кого-нибудь стукнуть — желательно того, кто первым произнесёт слово «судьба».

Но сильнее всего была пустота на запястье.

Марья подняла руку и провела большим пальцем по коже. Брачной нити не было. Союзная светлая связь, которую они с Велеславом держали сами, тоже погасла, едва земля перестала дрожать. Не осталось ни пут, ни тепла, ни привычного натяжения, которое последние дни раздражало, бесило, мешало и при этом постоянно напоминало, где рядом находится Велеслав.

Теперь рука принадлежала только ей.

Так и должно было быть.

Марья знала это твёрдо. И всё равно почему-то поймала себя на том, что прислушивается к отсутствию.

Велеслав стоял рядом. Не слишком близко, не слишком далеко. Он заметил её движение, но ничего не сказал. Не спросил, больно ли. Не начал объяснять, что всё закончилось. Не полез в ту тишину, которую она сама ещё не успела понять.

Это было непривычно правильно.

С другой стороны поляны Клава сидела на пне, вся в тине, с растрёпанными зелёными волосами и мокрой берестяной тетрадкой, которую прижимала к груди так, будто это был последний свидетель великого торжества, сорвавшегося по вине обстоятельств, здравого смысла и Марьиного характера.

— Такая была битва, — печально прошептала кикимора. — А фату так и не надели.

Марья медленно повернула голову.

— Клава.

— Я не сказала «свадебную», — быстро уточнила та. — Просто фату. В широком, декоративном смысле.

— Если ты сейчас ещё раз произнесёшь это слово, я завяжу ею Корневище обратно. Для надёжности.

Клава подумала, вздохнула и прижала тетрадку крепче.

— Тогда я буду говорить «дымка». Декоративная дымка. Очень безопасное слово.

— Пока ты его не используешь, да.

Яга, стоявшая у самого дуба, хмыкнула. На ней не было ни торжества, ни удивления, ни облегчения в человеческом смысле. Только усталая внимательность той, кто слишком много раз видела, как беду закрывали не навсегда, а до следующего глупца с болью в сердце и чужими вещами в руках.

— Корневище снова спит, — сказала она. — Не мертво. Не уничтожено. Но глубоко заперто. И теперь держит его не старый страх, а новый договор.

Параска перекрестилась так широко, что едва не задела локтем Тихона. Тот стоял за Марьей, маленький, перепачканный сажей и землёй, и выглядел так, словно за последние сутки наконец понял: если домовой решил устроить хозяйке счастье без хозяйки, то получит не счастье, а Лешего, кикимору, каравай, Корневище и пожизненную обязанность думать перед тем, как прятать сапоги.

Фрол у влажного края поляны ворчливо приглаживал тину в бороде. Меланья, которой наконец разрешили петь в трещину под дубом, теперь стояла с таким возвышенным видом, будто спасла мир исключительно силой искусства. Деревенские мужики переминались с ноги на ногу, не зная, можно ли уже радоваться или ещё надо держать вилы торжественно.

Велеслав посмотрел на Марью.

— Без тебя бы не вышло.

Он сказал это просто. Без величавого поклона, без древних лесных слов, без мрачного пафоса, от которого у Марьи обычно чесалась ладонь.