Книга Фрейлина поневоле, страница 122 – Алексей Фирсов

И пока Екатерина упивалась музыкальными талантами своего молодого Пирра, а Потёмкин спокойно вершил судьбы Европы, я могла без оглядки заниматься собственным будущим. Письма в лондонские банки через дипломатическую почту Джеймса уходили регулярно, мои крымские земли дожидались своего часа, а доверие великой княгини Марии Федоровны служило мне надежным щитом от гнева цесаревича.

Глядя на то, как Иван Римский-Корсаков изящно взмахивает смычком под восторженным взглядом Матушки-Императрицы, я лишь поудобнее перехватила свой хрустальный бокал с шампанским. Пусть музыка играет. Моя личная симфония выживания звучала куда более уверенно и безупречно.

Глава 59. Французские фижмы и ласковая гадюка

Лето 1778 года окончательно растопило лед на Неве и принесло разрешение парижских тревог моей ветреной подруги. В уединении подмосковного имения Голицыных Амалия благополучно разрешилась от бремени, родив прелестную и здоровую девочку. Тайну маскарадного «Пьеро» мы похоронили глубоко в землю, а новорожденную малышку маменька, графиня Строганова, укрыла в надежной тишине загородного гнезда, подальше от ядовитых столичных языков.

Но едва первый испуг прошел, а тело вернуло былую девичью стройность, Амалия смертельно заскучала в деревенской глуши. Миллионы покойного Кощея-Голицына жгли ей карманы, а блеск петербургских балов, шелест шелков и суета придворной жизни манили ее с неодолимой силой. К тому же парижские модистки снабдили ее нарядами по последней версальской моде, которыми ей отчаянно хотелось похвастаться.

Амалия прислала мне слезное письмо, умоляя выхлопотать для нее высочайшее прощение и разрешение вернуться ко двору.

Пользуясь своим особым статусом и недавним успехом в Гатчине, я выбрала идеальный момент. Вечером, когда Екатерина II пребывала в превосходном расположении духа после очередного музыкального пассажа своего обожаемого «Пирра» — Римского-Корсакова, я опустилась в реверансе перед ее креслом.

— Матушка, — тихо произнесла я, симулируя искреннее огорчение. — Моя бедная подруга, графиня Голицына, совсем исчахла в деревенской глуши. Покаяние ее искренне, а скорбь по утерянному версальскому блеску подрывает ее слабое здоровье. Позвольте ей вернуться к вашим стопам.

Екатерина, лениво обмахиваясь веером и не сводя глаз с безупречного профиля Корсакова, тихо рассмеялась.

— Пусть возвращается твоя ветреница, Аннушка, — милостиво кивнула Государыня. — Я не держу зла на глупых баб. Но передай ей: если она привезет из своего Парижа не только новые фасоны шляпок, но и революционную заразу вольнодумства — лично отправлю обратно в Тамбов.

Уже через неделю Амалия торжественно въехала в Петербург. На первом же вечернем приеме она блистала, затянув талию в корсет до невозможного и щеголяя в роскошном шелковом платье фасона«robe à la française». Свет принял молодую, сказочно богатую вдову с распростертыми объятиями, сочтя ее недавнее затворничество лишь признаком изысканной траурной меланхолии.

Но стоило мне облегченно вздохнуть, решив эту проблему, как на моем собственном horizons внезапно сгустились новые, куда более плотные и зловещие тучи.

На меня обратила взор женщина, чьего внимания при дворе одновременно жаждали и до смерти боялись. Графиня Прасковья Александровна Брюс.