Книга Фрейлина поневоле, страница 125 – Алексей Фирсов

А 5 июля 1778 года весь двор на день покинул прохладный Петергоф и отправился в Санкт-Петербург на торжественное событие. На Каменном острове была официально освящена каменная церковь Рождества Иоанна Предтечи, построенная по проекту Юрия Фельтена.

Мы стояли в прохладном, строгом полумраке нового храма, выдержанного в необычном для России готическом стиле. Стрельчатые окна, высокие своды, запах ладана и воска… Екатерина II и цесаревич Павел стояли рядом во время службы, и на мгновение между ними воцарился хрупкий, почти нереальный мир, скрепленный рождением маленького Александра.

Я молилась в этой прохладе, глядя на мерцающие иконы. Мой мозг из двадцать первого века фиксировал, как на моих глазах строится, освящается и отливается в бронзе история великой страны. Наводнение ушло, оставив шрамы, город обновлялся, Фальконе уезжал, оставляя шедевры, а церкви взмывали в небо.

Жара постепенно спадала, уступая место вечерней прохладе. Летняя летаргия подходила к концу. Я знала, что с первыми осенними ветрами колеса интриг закрутятся с новой, пугающей силой. Джеймс Гаррис уже подготовил для меня первые бумаги для лондонских сейфов, Николай Строганов слал короткие весточки с южных границ, где пахло скорой войной, а графиня Брюс явно собиралась нанести свой решающий удар. Но пока, под сводами готической церкви на Каменном острове, я наслаждалась этой минутой покоя. Я была готова к осени.

Глава 61. Сентябрьские рожки и лесные тайны

Сентябрь ворвался в окрестности Петербурга резким, бодрящим холодом, сметя остатки летней летаргии. Императорский двор, скинув тяжелые парчовые наряды, переоделся в элегантные бархатные амазонки и высокие сапоги. Наступила пора осенней охоты — любимой забавы аристократии, где под лай гончих и звуки медных рожков плелись самые изощренные интриги.

Мы выехали в леса под Царским Селом. Утро выдалось звонким, прозрачным, с легкой изморозью на пожелтевшей траве. Я сидела в седле, лениво перебирая поводья своей гнедой кобылы, и наблюдала за суетой. Свора собак рвалась с поводок, адъютанты гарцевали перед дамами, а дворцовая челядь суетливо проверяла подпруги и ружья.

Именно тогда, скользнув взглядом по толпе одетых в зеленые кафтаны псарей и егерей, я вдруг замерла.

Среди суетящихся слуг стоял он. Егерь Митрофан.

Он ничуть не изменился с прошлого года. Тот же разворот широких, литых плеч, грубые, обветренные черты лица, жесткая щетина и этот абсолютно невозможный для простолюдина взгляд — цепкий, тяжелый, по-звериному прямой. Он не кланялся подобострастно проезжающим мимо вельможам. Он стоял, небрежно опираясь на длинное копье, и смотрел прямо на меня.

В его темных глазах на мгновение вспыхнуло опасное, горячее узнавание.

Мое сердце предательски екнуло, но лицо осталось бесстрастной, идеальной маской. Я, княжна Одоевская, доверенное лицо Императрицы и владелица крымских угодий, высокомерно вскинула подбородок и мазнула по нему равнодушным взглядом, словно он был пустым местом, грязным пятном на фоне осеннего леса. Митрофан едва заметно усмехнулся, опустил глаза и растворился в толпе егерей.

— Аннет, на кого ты так смотришь? — голос Амалии вырвал меня из оцепенения.

Подруга подъехала ко мне на белоснежной лошади. На ней была роскошная темно-синяя амазонка, идеально подчеркивающая талию, и маленькая треуголка с кокетливым пером.