Книга Фрейлина поневоле, страница 47 – Алексей Фирсов

А вотпотом...

Мои губы медленно изогнулись в холодной, пугающей даже меня саму улыбке.

«Потом, князь, — прошептала я в пустоту комнаты, обращаясь к своему монстру-жениху, — мы посмотрим, кто кого. Ты привык ломать беззащитных, покорных овечек восемнадцатого века. Но ты понятия не имеешь, на что способна современная женщина, которой нечего терять».

Я закрыла шкатулку с сапфирами. Слезы кончились. Страх кончился. Осталась только холодная, стальная воля к победе. Игра на выживание перешла на следующий уровень. И теперь я буду играть черными.

Глава 17. Письмо во тьме и тень Светлейшего

Тишина в моих покоях стала почти осязаемой. Я сидела перед огромным венецианским зеркалом, невидящим взглядом глядя на свое отражение. Бледное лицо, темные, проваленные от усталости и стресса глаза. Девушка из двадцать первого века, запертая в золотой клетке восемнадцатого. Мой план созрел, он был жесток, отчаян и требовал нечеловеческой выдержки, но это был единственный способ спасти родителей и отомстить Кощею-Голицыну.

Внезапно тяжелая портьера, закрывающая потайную дверь для прислуги, едва заметно дрогнула. Я резко обернулась, инстинктивно сжав в руке тяжелый серебряный подсвечник.

Из полумрака выступила фигура. Это был не наемный убийца и не лазутчик Императрицы. Передо мной стоял мальчишка-истопник, весь перемазанный сажей, в грубой холщовой рубахе. Он испуганно озирался, прижимая к груди грязную шапку.

— Ваше Сиятельство... — его голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Не велите казнить. Велено передать... лично в руки. Жизнью клялся, что никто не увидит.

Он вытащил из-за пазухи сложенный втрое кусок плотного пергамента. Бумага была помята, на ней виднелись грязные отпечатки пальцев, но сургучная печать оставалась нетронутой. Темно-зеленый воск с оттиском, который я узнала бы из тысячи. Герб Куракиных.

Мое сердце остановилось, а затем забилось с такой бешеной скоростью, что ребрам стало тесно. Я бросила подсвечник на стол, выхватила из рук мальчишки письмо и дрожащими пальцами сорвала печать.

— Кто передал? Где он? — хрипло спросила я, не сводя глаз со знакомого, резкого почерка.

— Человек графа... На заставе перехватил. Они под конвоем гвардейцев идут, Ваше Сиятельство. Лошадей меняли, так человек графа мне золотой сунул и велел бежать во дворец, — истопник переминался с ноги на ногу. — Я пойду, барышня? Если меня здесь сыщут — запорют до смерти.

Я машинально сняла с пальца золотой перстень с небольшим изумрудом и вложила в грязную ладонь мальчишки.

— Беги. И забудь, что был здесь.

Едва портьера за ним сомкнулась, я бросилась к камину, чтобы прочитать письмо при свете огня. Буквы прыгали перед глазами. Почерк Александра, обычно безупречный, был неровным, с сильным нажимом — он писал в спешке, на колене, под прицелом гвардейских ружей.

«Моя дикая, моя невозможная Анна.

Если ты читаешь это, значит, меня уже нет в Петербурге. Императрица нанесла удар первой. Меня обвиняют в заговоре с цесаревичем, но мы оба знаем, что это лишь повод. Она увидела то, что я не смог и не захотел скрывать — я теряю голову из-за тебя. И она решила преподать нам обоим урок абсолютной власти.

Меня везут под конвоем. У меня нет ни оружия, ни верных людей рядом. Я не волен идти против Государыни открыто — это будет означать эшафот не только для меня, но и для Алексея. И для тебя. Мое сердце разрывается от ярости и бессилия. Прости меня. Прости, что оставил тебя одну перед пастью этого монстра. Я обещал сжечь дворец, но меня заковали во льды раньше, чем я успел зажечь факел.