Книга Фрейлина поневоле, страница 46 – Алексей Фирсов

— Это просто гибель, моя милая! — Амалия попятилась от меня к дверям, ее грудь судорожно вздымалась. В ее глазах, еще недавно полных сострадания, теперь плескался лишь животный, первобытный страх.

Я протянула к ней руки.

— Амалия, мне нужна твоя помощь. Только ты знаешь нужных людей. Помоги мне найти того, кто купит камни без огласки. Помоги найти надежного извозчика...

— Нет! — графиня вскрикнула так громко, что я испугалась, как бы нас не услышали в коридоре. Она прижала руки к груди, защищаясь от меня. — Нет, Аннет. Умоляю, забудь об этом безумии! Я... я не могу тебе помогать. Меня тоже сотрут в порошок!

Ее лицо исказилось. В этот момент передо мной стояла не легкомысленная сплетница, а женщина своей эпохи, насмерть напуганная абсолютной монархией.

— Если кто-то узнает, что я хотя бы слышала о твоем плане... Екатерина не пожалеет ни моего титула, ни моего рода! — по щекам Амалии снова покатились слезы, но это были слезы страха за собственную шкуру. — Это всё равно, Аннет! Выйдет ли у тебя или нет, поймают тебя на границе или ты доберешься до своего проклятого лондонского тумана... Как только станет известно, что ты сбежала — всех, кто был с тобой близок, уничтожат. Я хочу жить!

Она отступила еще на шаг, нащупывая за спиной дверную ручку.

Я медленно опустила руки.

Разочарование было горьким, как полынь, но я не могла ее винить. В моем мире подруги помогали пережить развод или спрятаться от абьюзера в другой квартире. В ее мире помощь мне означала плаху или Сибирь. Требовать от нее такого самопожертвования было бы эгоизмом.

— Я понимаю, — тихо, но твердо произнесла я. Вся теплота ушла из моего голоса, оставив лишь холодную решимость. — Я всё понимаю, Амалия.

— Прости меня, Аннет, — прорыдала Строганова, отпирая засов непослушными пальцами. — Прости меня, ради Бога. Я пойду в церковь... я буду молиться за твою душу. Потому что в этом мире тебе уже никто не поможет.

Дверь распахнулась, и Амалия, путаясь в своих пышных юбках, выбежала в коридор, словно спасаясь от чумы. Стук ее каблучков быстро затих вдали.

Я осталась одна.

Абсолютно, тотально одна в самом сердце блестящего, жестокого Зимнего дворца.

Я подошла к тяжелым портьерам и задвинула их, отсекая серый петербургский свет. Затем взяла со стола шкатулку с сапфировым колье. Камни холодили кожу, переливаясь в полумраке, словно издеваясь над моим отчаянием.

«Гнев императрицы настигнет везде». Амалия была права. И про родителей она была права. Если я сбегу, Екатерина выместит всю свою ярость на них. Долги не будут погашены. Мой побег станет их смертным приговором.

Я не могла пожертвовать жизнью отца и матери, даже если почти их не знала. Моя совесть, воспитанная в другом времени, просто не позволила бы мне спокойно гулять по набережным Темзы, зная, что из-за меня двое стариков гниют в сырой камере долговой тюрьмы.

Мои пальцы сжались на бархате шкатулки с такой силой, что побелели костяшки.

Я не могу сбежать. И я не могу позволить Александру убить Голицына, потому что только после венчания Кощей погасит векселя.

Выход оставался только один. Самый страшный, самый жуткий выход из всех возможных.

Я должна пойти под венец. Я должна стать законной женой Семена Петровича Голицына. Я должна дождаться, пока банковские бумаги о погашении долга Одоевских будут подписаны и заверены. Мои родители должны уехать в свое имение, в полной безопасности и достатке.