Книга Фрейлина поневоле, страница 51 – Алексей Фирсов

Григорий Александрович Потёмкин.

Он не был одет в парадный мундир или шелковый камзол. На нем был накинут невероятно дорогой, расшитый драгоценными камнями персидский халат, из-под которого виднелась простая, расстегнутая на груди рубаха. Волосы его были всклокочены, не зная пудры. Он был огромен — широкоплечий, грузный, излучающий такую звериную мощь, что воздух вокруг него казался наэлектризованным.

Но самым страшным было его лицо. Единственный зрячий глаз смотрел на меня с такой пронзительной, уничтожающей силой, что мне захотелось вжаться в стену. В этом взгляде был гений, безумие и абсолютная, безграничная власть.

Он не поднялся при моем появлении. Он даже не перестал жевать кусок кулебяки, который держал в руке.

— Дерзкая, — голос Потёмкина был низким, рокочущим, как отдаленный гром. Он отбросил недоеденный пирог на серебряное блюдо и вытер жирные пальцы прямо о край персидского халата. — Писать мне такие письма, девка… За это можно и в Тайной канцелярии оказаться. На дыбе.

Мои колени дрожали, но я заставила себя выпрямиться. Я — московский дизайнер, я защищала проекты перед бандитами в малиновых пиджаках, ставших уважаемыми бизнесменами. Этот человек был из той же породы — он не уважал слабость.

— На дыбу всегда успеется, Ваша Светлость, — мой голос прозвучал удивительно чисто и ровно. Я не стала делать придворный реверанс — он был бы здесь нелеп. Я просто смотрела ему прямо в глаз. — Но мертвые фрейлины не приносят пользы. А живые и умные — могут.

Потёмкин хмыкнул. Он тяжело поднялся из-за стола, оказавшись невероятно высоким, и медленно, вразвалочку, подошел ко мне. От него пахло потом, властью и острым умом. Он обошел меня по кругу, разглядывая так, как покупатель разглядывает редкую кобылу.

— Умная, значит? — он остановился прямо передо мной, нависая, как гора. — Изумрудное платье без рюшей… Вызов Государыне в Тронном зале… А теперь вот — явилась ко мне. Слышал я о твоем воскрешении, Одоевская. И о том, как Сашка Куракин вокруг тебя петухом ходил, пока Матушка его в снега не заслала.

При упоминании имени Александра у меня болезненно сжалось сердце, но я не отвела глаз.

— Я пришла говорить не о графе Куракине, Ваша Светлость. Я пришла говорить о князе Голицыне. И о моей свадьбе.

— А что Голицын? — Потёмкин лениво почесал широкую грудь сквозь распахнутую рубаху. — Богатейший человек. Заплатил твои долги. Матушка-Императрица заботится о тебе. Живи да радуйся, купайся в бриллиантах.

— Купаться в крови и страхе я не желаю! — слова вырвались быстрее, чем я успела себя остановить. Я шагнула к нему, нарушая все мыслимые границы субординации. — Он монстр, Ваша Светлость! Он пытает своих жен, он держит гаремы из рабынь, он старый садист! Я лучше в Неву брошусь, чем лягу с ним в постель!

Светлейший смотрел на меня сверху вниз. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Зачем мне это, девочка? — в его рокочущем голосе проскользнула смертельная усталость и цинизм человека, видевшего всё дерьмо этого мира. — Бабы плачут каждый день. Мужья их бьют, тиранят. Таков порядок. Из-за девичьих слез мне ссориться с Государыней, которая лично благословила этот союз? Из-за одной строптивой фрейлины мне ломать политическую игру?

Это был тот самый момент. Главный экзамен в моей новой, страшной жизни.