Книга Фрейлина поневоле, страница 55 – Алексей Фирсов

— Если ты сейчас же не подтвердишь мои слова, старая падаль, — прошипел Потёмкин, и в его голосе зазвучала сталь, — завтра же Тайная канцелярия будет в твоих Кузьминках. Мои люди вскроют твои подвалы. Они найдут каждую замученную тобой девку, каждого запоротого актера. Я лично принесу Государыне доказательства того, что ты убил своих жен. Твои капиталы будут конфискованы в казну, а сам ты закончишь свои дни в Шлиссельбургской крепости, в камере, где по колено ледяной воды. Кивни, если понял меня.

Голицын не просто кивнул. Он затрясся так, что его орден на груди зазвенел. Его водянистые глаза расширились от первобытного ужаса. Он понял, что Потёмкин не блефует. Власть Светлейшего была абсолютной, и прямо сейчас этот колосс решил раздавить его просто потому, что мог.

Потёмкин резко выпрямился, и на его лице снова расцвела широкая, добродушная улыбка. Он повернулся к Императрице.

— Вот видите, Матушка! — громогласно возвестил он. — Князь Семен Петрович подтверждает! Он человек старой чести. Осознал, что негоже старику тянуть в постель молодую девицу. Он расторгает помолвку с княжной Одоевской!

Екатерина Великая медленно раскрыла свой веер. Ее синие глаза пытливо изучали Потёмкина, затем скользнули по раздавленному Голицыну и, наконец, остановились на мне. В ее взгляде читалось понимание. Она была слишком умна, чтобы не сложить два и два. Она поняла, что я нашла способ дотянуться до ее самого грозного оружия. И, к моему невероятному облегчению, в ее глазах промелькнула искра одобрения. Победителей не судят.

— Похвальное благородство, князь Голицын, — голос Императрицы прозвучал ровно и прохладно. — Мы принимаем ваше решение.

— Но это еще не всё, Ваше Величество! — Потёмкин не собирался останавливаться. Он добивал врага. — Князь Семен Петрович так убивается из-за расстроенной свадьбы, что решил проявить воистину царскую щедрость! Дабы загладить моральный урон, нанесенный семье Одоевских, он публично клянется, что берет на себя все долги князя Александра Ивановича Одоевского перед Государственным Заемным банком! В качестве… благотворительного пожертвования! Не так ли, Семен Петрович?

Светлейший снова опустил тяжелую руку на плечо Голицына.

Старик издал сдавленный, хриплый звук, похожий на всхлип. Выплатить десять тысяч рублей, не получив взамен ничего — для его жадной натуры это было равносильно физической пытке. Но страх перед Шлиссельбургской крепостью оказался сильнее жадности.

— Д-да… — выдавил из себя Голицын, капли пота стекали по его напудренному лицу, прокладывая грязные дорожки. — Как… как благотворительное пожертвование.

По залу пронесся вздох коллективного потрясения. Это был разгром. Полный, безоговорочный, публичный разгром одного из самых влиятельных людей старой Москвы.

— Вот это истинно христианский поступок! — рявкнул Потёмкин, хлопая старика по плечу с такой силой, что тот едва не слетел с кресла. — Я прослежу, чтобы бумаги в банк были доставлены сегодня же. До заката. А теперь, князь, вам лучше удалиться. Подагра, знаете ли, требует покоя.

Голицын не стал спорить. Поддерживаемый своими перепуганными лакеями, он с трудом поднялся и, не смея поднять глаз ни на Императрицу, ни на Потёмкина, поплелся к выходу. Он выглядел разбитым, жалким и внезапно очень, очень старым.