Книга Мой истинный олень, страница 38 – Эвелина Шегай

— Я бы предпочла не простыть и сохранить лицо.

— Надо выбрать что-то одно.

— Тогда буду простывать.

— На вас сегодня некрасивое бельё, в котором стыдно показаться?

— Манипуляция чистой воды!

— Я просто не хочу, чтобы вы заболели.

— Ладно… но не смейте подсматривать, — строго бросила она и, поглядывая на него, стала торопливо расстёгивать пуговицы на неприятно липнувшей к телу рубашке. Оставшись в одном нижнем белье, разложила вещи на полу неподалёку от костра и присела на землю, подтянув колени к груди. — Я закончила.

Не поворачиваясь к ней, Шикаяма тоже принялся раздеваться. И в отличие от него, Аяка нагло пялилась на широкую и гладкую спину с играющими на ней при каждом движении мышцами, на почти наверняка упругие на ощупь ягодицы, обтянутые синими боксёрами. Конечно, как остальные травоядные оборотни, он был слегка тощеват. Но явно занимался развитием тела, стремился быть не просто худым, а поджарым. Да и матушка-природа его наградила отличным стартом в виде фигуры с ярко выраженным перевёрнутым треугольником.

— Я могу развернуться? — уточнил Шикаяма.

— Да, конечно. Не думаю, что идти задом на огонь безопасно.

Он подошёл, подчёркнуто смотря исключительно на костёр. И это могло показаться милым проявлением учтивости, если не знать, что у оленей развитое периферическое зрение не хуже туннельного: что по бокам, что перед собой они видели одинаково хорошо.

Аяка опустила взгляд на собственные ступни, на одной из которых затянулась и покрылась корочкой свежая ранка, и непроизвольно вздрогнула, когда Шикаяма присел так близко, что коснулся плечом её плеча. А потом и вовсе обнял одной рукой и прижал к своему неожиданно горячему боку.

— Так будет теплее.

Сидеть в тишине с ним в почти обнажённом виде было странно. Хотя она слышала, что оборотни из Ираша иначе относились к наготе. Женщины спокойно раздевались догола перед мужчинами при необходимости перекинуться в половинчатую или полную форму. Никто никого не смущался. Однако Аяка была типичной шемуанкой и поэтому испытывала сейчас максимальную неловкость от ситуации, в которой они оказались по воле непогоды. И желая отвлечься хотя бы на разговоры, озвучила вопрос, мучивший её с тех пор, как узнала, что он устроился на работу в ателье из-за своей односторонней влюблённости:

— Как давно вы меня знаете, Шикаяма?

— Половину жизни.

— В каком смысле? — опешила она. — Я почти тридцать лет прожила в Саларуне, мотаясь между Торсуа, Фиодией и Ватханой. Прошло не больше четырёх лет, как я вернулась на родину. Мы физически не могли встретиться на половине вашей жизни.

— Перед отъездом в Саларун вы две недели вели открытые лекции в ШИД-е.

— Что-то такое припоминаю… Но они же, по-моему, были для абитуриентов и студентов факультетов, не относящихся к кафедре дизайна.

— Всё верно. Я сначала поступил на рекламу. Но потом случайно столкнулся с вами в столовой. Вы попросили у меня салфетку.

— Да, да, точно, сейчас припоминаю. В первый день занятий на меня налетел какой-то шалопай, я и разлила на свою блузку кофе. И тогда я попросила у другого мальчика пару салфеток из салфетницы на его столе. Но в итоге так их и не получила. Почему, не расскажите?

— Я растерялся.

— Растерялись из-за такой простой просьбы?

— Не из-за просьбы, а из-за вас, — от мягкого и интимного смешка Шикаямы у неё мурашки по коже вдоль позвоночника пробежали. — Потом я пошёл на вашу лекцию, а вы там в белой наполовину расстёгнутой блузке и чёрном кружевном бра.