Книга Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества, страница 27 – Сия Ник

Но Аэдрис не был здоров. И — впервые за четыреста двенадцать лет — он не понимал, что с ним происходит.

Он лежал и думал. Думал медленно, как думают драконы: возвращаясь к одной и той же мысли с разных сторон, как волна, которая прокатывается по одному и тому же камню много раз, прежде чем хоть на миллиметр его сточить.

«Сон. Боль. Чужестранка. Палец. Сдвиг. Сон опять.»

Все эти вещи стояли в каком-то порядке, который он не мог пока прочесть, но он знал — прочтёт. Драконы умеют ждать. Драконы умеют долго не понимать и в какой-то момент понять.

В коридоре за дверью шептались стражи — те самые, в тёмно-синих доспехах. Они шептались каждые два часа, когда сменялись. Сегодня они шептались тише обычного. Аэдрис, прислушавшись, разобрал имя: «Лорд Веран».

Он повернул голову на подушке. Прикрыл глаза.

Веран. Конечно, Веран. Веран не давал ему спать с того дня, как болезнь стала видимой невооружённым глазом. Веран был неутомим: советовал, предлагал, навещал, выказывал глубочайшую скорбь. Веран был старший сын Дома Чёрного Течения, второй по богатству и по влиянию в Семи Течениях. Веран был его дальним родственником — пятая или шестая степень родства, через двух императриц и одного отступника. Веран никогда не говорил Аэдрису ничего, чего нельзя было бы повторить публично. Веран был, по всем формальным признакам, идеальный придворный.

И именно поэтому Аэдрис не доверял ему уже лет пятнадцать.

Сегодня в зале Веран сделал две вещи, которых раньше не делал. Во-первых, он встал, когда Аэдрис не давал ему слова. Во-вторых, он прямо в глаза назвал чужестранку убийцей. Это было не в его стиле. Веран обычно работал намёками, чужими руками, через третьих лиц. Прямые обвинения были признаком того, что Веран занервничал.

«А почему он занервничал?» — подумал Аэдрис.

И тут же сам себе ответил.

Потому что чужестранка может вылечить. А Веран, видимо, не хочет, чтобы император вылечился.

Это была мысль простая. И страшная. И настолько укладывающаяся во всё, что Аэдрис давно подозревал, что её и проверять не надо было: всё подтверждалось одной этой нервозностью. Веран был игрок. Игроки не нервничают, когда ставка низка. Веран нервничал — значит, ставка для него была высокая.

Значит, у него что-то стояло на кону. Что-то такое, что чужестранка могла отнять.

Аэдрис открыл глаза. Посмотрел в темноту. И впервые за долгое время улыбнулся не горько, а жёстко — той улыбкой, которой он улыбался в первые свои сто лет, когда ещё не разучился сражаться.

— Лечи меня, дочь моря, — сказал он шёпотом в темноту. — Лечи меня, и посмотрим, что начнёт шевелиться в этом дворце, когда я снова смогу шевелиться сам.

Боль под рёбрами в этот момент прокатилась вверх и вниз. Аэдрис привычно подождал, пока она пройдёт.

Где-то в другом конце дворца у узкого окна сидела ночная птица и пела на одной ноте.

Где-то в Восточных Покоях молодая женщина, которую сюда принёс океан, спала и видела во сне манту.

И где-то очень далеко, в Доме Чёрного Течения, в комнате без окон, при свете одной лампы Лорд Веран писал письмо.

Письмо было короткое. Он писал его сам, без писаря — это было важно, чтобы никто, кроме него, не видел почерка.

«Срочно, — писал он. — План меняется. Появилась проблема. Подробности при встрече. Жду тебя на старом месте через семь дней. Если опоздаешь — я начну без тебя.»