Книга Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества, страница 26 – Сия Ник

— Не для меня, — сказал Тэо тихо. — Для меня это чудо.

И в его глазах в этот момент Вера увидела то самое, ради чего она пошла в ветеринары одиннадцать лет назад. То выражение, ради которого она терпела клиентов и зарплату. Выражение человека, который смотрит, как делают, и понимает, что мир — не такой, как ему говорили.

Она вернулась к чертежу. Сказала, не глядя на Тэо:

— Учить буду, если захотите.

— Что?

— Если захотите учиться у меня — буду учить. Не магии. Тому, что делаю я. Это другое. Может быть, у вас оно тоже сработает. Может быть, и не сработает. Но если хотите — учитесь.

Тэо помолчал.

— Я хочу, — сказал он.

— Хорошо.

Они вернулись к работе.

Завтра в полдень была встреча с императором.

Вера долго думала, что взять с собой. Микроскопа ещё не было. Лекарств ещё не было. Полноценного обследования она ещё не провела. Завтра, по идее, была встреча для того, чтобы продолжить осмотр и взять у него образец чешуи с поражённого участка — без этого ничего не двигалось дальше.

Она собрала: маленький набор простых инструментов, которые Тэо принёс из кухни (пинцет, маленький нож, тонкие щипцы — всё прокипячённое в её присутствии); чистую глиняную тарелку; пузырёк с морской водой (на случай, если потребуется что-то промыть); и одну из тех тоненьких медных игл, которые ей сделал ювелир.

Перед тем как лечь, она долго стояла у узкого окна и смотрела в дворик. В дворике сидела ночная птица — местная, не похожая на земную, с длинным хохолком — и пела. Пение было низкое, гулкое, на одной ноте, повторяющееся каждые пять секунд. От него почему-то делалось спокойнее.

Вера думала о завтрашнем.

Она думала о том, что Аэдрис вчера сидел в этом кресле, и поза у него была усталая. О том, что у него высокий пульс — а это значит, что сердце работает с перегрузкой. О том, что у него тахипноэ — а это значит, что лёгким тоже плохо. О том, что бледность с желтоватым оттенком на висках — это, скорее всего, начавшийся гепатотропный эффект инфекции: грибок добрался до печени, и она уже не справляется. О том, что если она не начнёт лечить через три дня — через три дня может быть поздно.

Она думала о его глазах. Об этих вертикальных голубых зрачках и о том, как они расширились на долю секунды, когда её палец коснулся его кожи.

«Статика, — сказала Вера сама себе очень твёрдо. — Это была статика. И больше я об этом не думаю.»

Думалось ей об этом ещё минут двадцать.

Потом она наконец уснула.

И — она не запомнила этого, потому что во сне никто ничего не запоминает, кроме самих драконов, которым сны не должны сниться, — ей снилось море. Тёплое, чужое, голубое море, в котором над ней медленно плыла гигантская манта с тёмными пятнами на спине. Манта смотрела на неё одним круглым глазом и не подмигивала. Она смотрела очень серьёзно — как ассистент, который ждёт следующего распоряжения.

В далёких покоях Лазурного Двора, на другом конце дворцового комплекса, Аэдрис Глубинный не спал.

Он лежал на спине, в темноте, с открытыми глазами. Шёлковый полог над ним едва шевелился. Жасмин в курильнице — новый, не вчерашний, — горел тонкой нитью аромата. Под рёбрами у него было то, что обычно: тупая, ровная боль, от которой он научился не отвлекаться.

Но было и что-то ещё.

Что-то новое.

Когда она утром коснулась его пальцем, что-то — он не мог бы назвать словом, потому что слова для этого ещё не было придумано ни на одном из языков, которые он знал, — что-то под его грудиной сдвинулось. На один волосок. На полволоска. Незаметно. Незаметно так, что любой другой дракон, в любой день своей здоровой жизни, не обратил бы внимания.