Книга Измена. Я твой новогодний кошмар, страница 62 – Милла Мир

Вечер всегда возвращал влюбленных в «Крийон», но никогда не был похож на предыдущий. Это был ужин на террасе люкса под звёздами и одеялом, с видом на освещенную Эйфелеву башню, которая мигала для них, казалось, именно для них. То — спонтанная поездка в «Мулен Руж», где, утопая в бархате ложи, ребята пили шампанское, рука Ольги под столом нежно лежала на колене Александра, взгляд, полный понимания, был красноречивее любых слов. После шоу, в лимузине по дороге назад, страсть вспыхивала снова, тихая и неторопливая, украденная у города, проносящегося за тонированными стеклами.

Ночь…

Ночь была царством знакомой, но никогда не повторяющейся страсти. Ольга могла быть нежной до слёз, Саня рассказывал ей глупые детские истории, она внимательно слушала, рисуя узоры на его груди.

Девушка могла обрушиться дикой, всепоглощающей бурей, начаться с одного случайного прикосновения в лифте, закончится на полу перед камином, среди сброшенной одежды и потерянного времени.

Влюбленные не отмечали дни. Они отмечали моменты. Вкус конкретного макарона с лавандовым кремом. Холодок брызг Сены во время прогулки на кораблике. Запах кожи Александра после душа, смешанный с парфюмом. Звук смеха Ольги, эхом разносился под сводами Пантеона. И бесконечную геометрию их тел, которая каждый раз складывалась по-новому — на шелке простыней, на ковре, у окна, в полумраке ванной комнаты.

Это был не отдых и не побег. Это было погружение. В город. В чувства. В друг друга. Париж стал не просто декорацией, а соучастником их любви, её свидетелем и вдохновителем. Ребята в свою очередь, стали его частью — двумя влюблёнными призраками, которые носились по его улицам и залам, оставляя за собой след из поцелуев, смеха и безмолвных, горячих взглядов, понятных только им двоим. Ольга и Саня жили в калейдоскопе, где каждый поворот давал новую, ослепительную картинку из света, страсти и красоты. Они торопились увидеть их все, боясь, что когда-нибудь этот волшебный узор закончится.

Парижская жизнь сладкой парочки обрела причудливый ритм, похожий на танго — то медленное и томное, то резкое и страстное, с четкими паузами и взрывными кульминациями. Ужины перестали быть просто приёмом пищи, стали квинтэссенцией романтики, каждый — маленьким спектаклем. Один вечер — на лодке-ресторане, плывущей по ночной Сене, где каждое блюдо ассоциировалось с проплывающим за окном мостом или освященным собором.

Ужины перестали быть просто приёмом пищи, стали квинтэссенцией романтики, каждый — маленьким спектаклем. Один вечер — на лодке-ресторане, плывущей по ночной Сене, где каждое блюдо ассоциировалось с проплывающим за окном мостом или освященным собором.

Другой — в крошечном бистро на Монмартре, где за соседним столиком пел под гитару старый шансонье, влюбленные под столом держались за руки.

Третий — частный ужин в винном погребе ресторана с тремя звездами Мишлен, где сомелье подбирал вино к каждому взгляду, которым они обменивались. Саша заказал десерт «Сюрприз для мадемуазель», официант приносил персик в шампанском желе, внутри которого лежало изящное колье из белого золота — не обручальное, а просто так, «потому что оно напоминает мне каплю росы на твоей шее сегодня утром».

После каждого ужина, на сытом, лёгком от шампанского и счастья подъеме, ребят неизменно тянуло на прогулки. Они не просто ходили — они блуждали. Могли затеряться в лабиринте Пасси, рассматривая витрины антикварных лавок, или внезапно сесть на последний метро, уехать на окраину, к парку Ла-Виллет, чтобы, как дети, побегать босиком по холодной траве, посмотреть на звёзды через стеклянные купола Города наук. Иногда они просто сидели на ступенях какого-нибудь фонтана, Саня рассказывал Ольги о своих мечтах — не о бизнес-империях, а о кругосветном путешествии на яхте, о заповеднике для бездомных собак где-нибудь в Тоскане, о желании научиться играть на саксофоне. Девушка слушала, понимала, что перед ней не мажор-плейбой, а человек с огромным, ещё нерастраченным миром внутри.