Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 149 – Анастасия Энковская

Она не выглядела пленницей обстоятельств. Не выглядела женщиной, которую поспешно прячут в брак ради закона, рода или спасения от дракона.

Она выглядела невестой. Настоящей. Чужой.

Я смотрел на нее и с ужасающе ясным спокойствием понимал: да, если захочу, еще могу все испортить. Не победить. Не получить ее. Но испортить — да. Достаточно было одного слова в нужный момент. Одного заявления о метке, сказанного вслух при храме. Одного требования отложить обряд до окончательного рассмотрения. Нескольких старых прав рода, если надавить ими как следует. Я мог превратить это утро в грязь. В скандал. В рану, которую они оба потом долго не забудут.

И это и был мой последний удар. Самый подлый. Самый реальный. Самый легкий.

Дракон во мне шевельнулся, как только я подумал об этом. Не взревел. Просто приподнял голову. Да. Именно так. Ударить. Не дать. Задержать. Ранить. Если не можешь удержать женщину, оставь на ее счастье хоть один шрам от своих когтей.

Я сжал зубы так, что заныло в висках.

И остался стоять.

Не потому, что стало легче. Не потому, что дракон внутри вдруг проникся достоинством момента и решил не превращать храм в руины из уважения к чужому счастью. Нет. Он рвался. Я чувствовал это так ясно, будто под кожей у меня билось второе, чужое сердце — яростное, древнее, не умеющее принимать отказ, не способное смотреть, как женщина, на которую настроена сама природа, подходит к алтарю с другим мужчиной.

Я терпел.

По-настоящему. Всем телом. Всем разумом. Всем тем остатком человеческого во мне, который еще не хотел уступать место зверю. Держал плечи. Держал лицо. Держал руки вдоль тела так спокойно, будто не нужно было вцепиться во что угодно рядом просто для того, чтобы не рвануть вперед.

Храмовник начал обряд.

Голос его звучал ровно, глуховато, будто сам камень говорил через человека о вещах, которые переживут и любовь, и боль, и драконов, и чужие ошибки. Слова текли мимо меня. Я улавливал смысл, но не мог удержать его целиком. Союз. Добровольное согласие. Свидетели. Защита дома. Благословение пути. Все это сливалось в одно страшное, неотвратимое движение времени вперед, где никто уже не оглядывался на меня.

Константин повернулся к Алине.

И она — к нему.

Белое платье, свет на ее лице, мягкая округлость живота под тканью, слишком ясные глаза. Она смотрела на него так, как никогда не смотрела на меня. Не с осторожностью. Не с внутренним расчетом, не со сдержанным уважением, не даже с той напряженной живостью, которая между нами иногда проскальзывала в разговорах. А просто — как женщина смотрит на своего мужчину, которого уже выбрала всем сердцем задолго до того, как мир потребовал произнести это вслух.

В тот момент я понял, насколько безнадежно опоздал.

— Константин Валльтерис, — произнес храмовник, — принимаете ли вы эту женщину своей невестой, своей женой, спутницей своей жизни и матерью своего ребенка перед лицом закона, рода и высших сил?

— Да, — сказал он.

Спокойно. Без пафоса. Без красивого мужского надрыва. Так, будто другого ответа вообще не существовало.

У меня что-то оборвалось внутри.

— Алина, — продолжил храмовник, — принимаете ли вы этого мужчину своим женихом, своим мужем, спутником своей жизни и отцом своего ребенка перед лицом закона, рода и высших сил?