Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 157 – Анастасия Энковская

Но именно так все и закончилось.

Сначала меня доконала метка.

Не сразу. Было бы слишком милосердно, если бы после ее ухода из храма, после свадьбы, после разлома, который захлопнулся у меня на глазах, все пошло по правильному древнему порядку и связь начала бы угасать, как уверяли некоторые книги. Нет. Во мне она, наоборот, будто обезумела окончательно. Потеряв женщину, потеряв надежду на близость, потеряв даже саму возможность увидеть ее в этом мире, метка не ослабла. Она стала хуже. Тише — да. Но глубже. Уже не рвала меня в ярких вспышках, не бросала на стены, не срывала в открытый гнев. Она поселилась в самой основе каждого дня.

Я просыпался с ощущением пустоты, у которой есть имя.

Засыпал — если вообще удавалось заснуть — с мыслью о женщине, которой больше не было в моем мире.

Я продолжал жить. Ходил на советы. Подписывал бумаги. Решал споры. Ездил по землям. Говорил правильные слова нужным людям. Ел, пил, даже временами улыбался там, где этого требовало положение. Замок стоял. Род работал. Люди по-прежнему считали меня сильным, сдержанным и вполне собой владеющим мужчиной.

Никто не видел, что внутри у меня каждый день медленно и безостановочно стирается грань между разумом и одной-единственной потребностью: найти ее.

Не вернуть себе. Нет, до такой степени я уже не врал. Просто — найти.

Сначала я искал способ снять метку.

Потом — способ выжить с ней.

Потом — путь на Землю.

Если уж быть честным до конца, к последнему я пришел не из благородства. Не потому, что хотел убедиться в ее счастье и великодушно отпустить. Тогда я был еще слишком далек от великодушия. Я искал путь туда, потому что во мне оставалось безумное, больное, глубоко унизительное для взрослого мужчины убеждение: если я еще раз увижу ее, если окажусь рядом не через книги, не через память, не через боль, а по-настоящему, то либо окончательно погибну, либо наконец освобожусь.

Слишком долго я не понимал, какой из этих двух исходов страшнее.

Переход дался мне не так, как давался когда-то Константину или Алине. Я шел не за любовью, не за спасением, не за своим домом. Я шел за концом болезни. И, возможно, именно поэтому разлом встретил меня как палач, а не как проводник. Меня вывернуло изнутри. Тело ломало так, будто оно заново решало, хочет ли вообще оставаться единым целым. Когда я пришел в себя на холодном камне какого-то сырого подземного перехода в их городе, первое, что я почувствовал, была тишина.

Не внешняя. Внутренняя. Метка исчезла. Не ослабла. Не отступила. Не стала фоновым эхом. Просто исчезла, будто кто-то одним движением вынул из меня раскаленный крюк, с которым я жил слишком долго и уже почти успел принять его за часть собственного позвоночника.

Я лежал тогда, не в силах сразу встать, и впервые за много месяцев понял, как звучат мои собственные мысли без нее.

Они были усталыми. Человеческими. И почти невыносимо пустыми. Потому что без метки осталась любовь. Вот это было, пожалуй, самым честным открытием всей моей жизни. Я не перестал любить ее, когда дракон наконец замолчал.

Не перестал даже тогда, когда впервые смог думать о ней без этого внутреннего приказа «верни», «догони», «не отпусти».

Просто любовь впервые стала моей, а не звериной. И потому — терпимой. Я нашел их не сразу.