Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 161 – Анастасия Энковская

И все же неприятный осадок остался. Не страх. Не тревога. Скорее тихая, почти взрослая печаль, которая уже давно жила во мне рядом с воспоминанием об Ардене. Мне действительно было его жаль. Жаль не как мужчину, которого я не выбрала. И не как несчастную романтическую жертву, боже упаси. А как живого человека, которому досталась очень злая форма любви. Непрошеная. Несвоевременная. Искаженная его природой так, что от нее почти невозможно было остаться целым.

Но жалость — не долг. Я слишком хорошо это выучила.

Можно видеть чужую боль и при этом понимать, что ты не обязана ложиться под нее, как мост. Я не обязана была спасать Ардена.

Ни тогда. Ни сейчас. Ни в одном из миров. И, пожалуй, одной из самых взрослых вещей, которые я вообще поняла в своей жизни, было именно это: чужая любовь, даже очень мучительная, не делает меня обязанной ответить, лечить, утешать или жертвовать собой из сочувствия.

Я тихо выдохнула, стряхивая с себя это ощущение, и снова посмотрела на своих мужчин.

На Костю.

На сына.

На жизнь, которая была здесь, а не в тенях за спиной.

Костя как раз опустил мальчика обратно на камни, и тот немедленно помчался ко мне с криком:

— Мама! Папа сказал, что море не охотится, а я думаю, что охотится!

— Конечно охотится, — серьезно согласилась я. — Но ты пока выигрываешь.

Он сиял так, будто я только что официально признала его победителем в межвидовом конфликте с Черным морем.

Наш сын вообще был удивительно серьезен во всем, что касалось игр, и удивительно несерьезен во всем, что нормальные взрослые назвали бы дисциплиной. Костин взгляд, мои нервы, Эйданова наблюдательность и, кажется, Ладина убежденность, что мир создан в первую очередь для удобства любимых существ. Опасный набор. Очень красивый.

Лада, кстати, лежала чуть в стороне, рядом с лежаком Эйдана, и выглядела так, будто за эти пять лет окончательно превратилась из лесного демона в состоятельную южную матрону с пятнистой шкурой и тяжелыми боками. Морха растолстела. Основательно. Не до смешного шара, конечно — даже сейчас в ней оставалась та дикая хищная собранность, которая иногда проступала в движении, в взгляде, в мгновенном развороте головы на слишком резкий звук. Но по сравнению с тем юным шокированным «кошачьим ребенком», которого я когда-то вытащила с рынка, это была уже совсем другая Лада.

Широкая.

Тяжелая.

Уверенная в своем праве на лежак, мясо, кондиционер и всеобщую любовь.

Она лежала, распластавшись на солнце с тем выражением полного внутреннего достоинства, которое бывает только у существ, давно и безоговорочно избалованных семьей. Одну лапу Лада свесила с лежака, хвост лениво подергивался, а глаза были полуприкрыты. Вид у нее был такой, будто она не отдыхает на пляже, а контролирует вверенный ей участок побережья на случай вторжения враждебных чаек, подозрительных детей или недостаточно уважительных прохожих.

И это, между прочим, было не так уж далеко от правды.

Потому что при всей своей разжиревшей пляжной вальяжности Лада нашего сына охраняла так, будто ей за это лично платили по высшему межмировому тарифу. Не демонстративно. Не нервно. Просто как факт. Если он слишком далеко отходил к воде — она поднимала голову. Если рядом оказывалась шумная собака — у Лады вдруг менялось выражение морды, и собака очень быстро вспоминала, что у нее вообще-то были другие планы на жизнь. Если на детской площадке кто-то начинал слишком резко махать палкой, кричать или лезть в лицо — морха вставала. Молча. Тяжело. И после этого обычно все вокруг сразу становились удивительно воспитанными.