Книга Хранители Севера. Хаос, страница 39 – Оливия Мун

Вся комната в одно мгновение наполнилась леденящим, пробирающим до костей холодом, спёртый воздух сгустился, стал тяжёлым, вязким, почти осязаемым, и по спине Астры побежали крупные мурашки. Она чувствовала сейчас не только этот явный, физический холод, что исходил от его огромной, напряжённой фигуры, но и его ярость, что витала вокруг него плотным, невидимым коконом, готовая в любую секунду выплеснуться наружу и испепелить всё на своём пути, но сквозь эту ярость она острее всего, острее, чем когда-либо, ощущала другую, гораздо более страшную и разрушительную эмоцию — его боль, что пряталась от неё в самых глубоких уголках его потемневших, помутневших глаз. Она пошатнулась, как от сильного удара, инстинктивно, всем телом желая сделать шаг ему навстречу, отчаянно протянуть вперёд дрожащие руки, коснуться его, но её ноги предательски подкосились, задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, словно какие-то невидимые, тяжёлые цепи намертво сковали её по рукам и ногам, не позволяя двинуться с места ни на шаг, особенно сейчас, не после того, что она натворила, не после той чудовищной, непростительной лжи, что навсегда поселилась между ними. Девушка виновато, низко опустила голову, позволяя густым, тёмным прядям длинных волос упасть на осунувшееся лицо и хоть как-то скрыть обжигающую влагу, что против воли выступила на пушистых ресницах.

— Это ты? — его голос прозвучал глухо, надорванно, словно шёл откуда-то из самой глубины израненной души, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик.

Астра судорожно, до боли, стиснула тонкие пальцы в маленькие кулаки, чувствуя, как острые, коротко стриженные ногти глубоко, до крови впиваются в нежную кожу ладоней, но боли она сейчас не ощущала совсем, потому что эту физическую боль полностью, без остатка заглушала слепая паника, что накрыла её с головой. Её и без того измученное сердце колотилось в груди в бешеном, сбивчивом, почти сумасшедшем ритме, в висках гулко, оглушительно стучала кровь, губы, давно искусанные в кровь, снова предательски задрожали, и она снова прикусила их, пытаясь хоть как-то взять себя в руки, на язык тут же плеснул знакомый, до тошноты противный, металлический вкус свежей крови. Она отчаянно мотала головой из стороны в сторону, отрицая, умоляя, взывая ко всем богам, какие только существовали на свете, чтобы он, молчал, чтобы он не произносил вслух того, чего она боялась услышать сейчас больше всего на свете.

— Это не мог быть никто, кроме тебя, Астра… — его голос стал тише.

Её имя, сорвавшееся с его побелевших, пересохших губ, пронзило её насквозь, будто острый, отточенный кинжал, вошёл прямо в сердце, и оно звучало сейчас не так, как раньше, совсем не так — в нём не было больше ни привычного тепла, ни той ласковой, бережной нежности, что заставляла её сладко таять и верить в лучшее, теперь в этом одном единственном, коротком звуке жила только одна огромная боль и то последнее, почти погасшее, отчаянное желание верить, что всё это — лишь ошибка, дурной, затянувшийся сон, от которого можно проснуться. Она почувствовала, как предательские, обжигающие слёзы, против её воли, навернулись на глаза, мгновенно застилая весь мир вокруг мутной, расплывчатой пеленой, в горле пересохло, стало нечем дышать, и она, резко вскинув голову, вцепилась в него своим полным безграничной мольбы и отчаяния взглядом огромных, миндалевидных, тёмных глаз. Он был сломлен, она видела это с первого же взгляда, видела каждую чёрточку его лица: как глубоко сдвинулись его густые, светлые брови, образуя на переносице суровую складку, как его тонкие, бледные губы сжались в одну сплошную, белую от напряжения линию, а острые, красивые скулы резко, хищно очертились, как в его почерневшем взгляде бушевала та самая, неистовая буря, что вот-вот должна была обрушиться на неё всей своей тяжестью. Она хотела что-то сказать, лихорадочно приоткрыла рот, чтобы выдохнуть хоть какое-то жалкое оправдание, хриплую мольбу о прощении, но все слова разом застряли в пересохшем, сведённом судорогой горле.