Книга Хранители Севера. Хаос, страница 42 – Оливия Мун

— Прости меня, умоляю, прости... и... просто отпусти меня, пожалуйста, отпусти...

Бернар закричал. Но это был не крик ярости, не крик гнева, и даже не крик отчаяния, а низкий, горловой вопль, что вырвался откуда-то из самой глубокой, потаённой, израненной глубины его души — это был звук, наполненный такой болью, будто кто-то огромный, жестокий, рукой безжалостно вырвал из его груди ещё бьющееся, трепещущее сердце и медленно, с наслаждением, прямо у него на глазах раздавил его в своих ладонях, превратив в бесформенный, кровавый комок.

«Больно, как же мне больно. Это просто невыносимо, я не хочу, не могу это чувствовать. Пожалуйста, я больше не могу...»

Он физически, каждой клеточкой чувствовал, как предательство вонзается снова и снова, нанося всё новые кровоточащие раны. Ещё немного — и он умрёт прямо здесь, на этом мокром от пролитого чая и её горьких, солёных слез паркете, задохнётся, захлебнётся этой невыносимой болью. Где-то глубоко внутри, в самом неприкосновенном уголке души, что-то надломилось, и на его место пришёл холод. Он разливался по венам, уничтожая собой всё живое, что там ещё оставалось, и в эту пустоту шагнула Тьма. Она вошла тихо, ласково, как самый верный друг, и молча обняла его изнутри, заполняя своим плотным, непроглядным мраком каждую трещинку, каждый острый осколок разбитого существа. И в этой странной, пугающей, но сладкой тьме ему вдруг стало легко, спокойно, почти хорошо.

— Она предала тебя... Она сделала свой выбор... Теперь твоя очередь,— сладко прошептала Тьма ему прямо в самое сердце.

Бернар больше не мог сопротивляться, не было сил, и всё, чего он хотел сейчас, — это забиться в самый дальний угол и просто исчезнуть, провалиться в благословенную, безмолвную темноту, где эта невыносимая боль больше никогда, ни за что не сможет его достать. Грудь сдавило невидимыми ледяными тисками, и с каждым коротким, судорожным, хриплым вздохом они сжимались всё туже, всё больнее, не давая вдохнуть полной грудью, перекрывая дыхание. Мир вокруг него поплыл, все яркие краски расплылись, превратившись в мутные, бесформенные пятна, звуки стали приглушёнными, отдалёнными, и он уже совершенно не понимал, где заканчивается реальность и начинается наваждение, порождённое Тьмой. Его ясные, голубые глаза медленно затянуло алой пеленой. По его бледному, осунувшемуся лицу, от самых висков к острым скулам, пробежали первые, едва заметные чёрные всполохи. Они медленно оплетали его, обволакивая тело паутиной, проникая глубоко под бледную кожу, насыщая каждую клеточку древней силой. Они охватывали его, поглощали без остатка, превращая в нечто иное, во что-то такое, что больше никогда не сможет чувствовать боль.

Астра вскрикнула, но этот пронзительный, отчаянный звук застрял где-то глубоко в пересохшем горле, превратившись в едва слышный стон. Она видела, как он меняется прямо на её глазах, и это было страшнее, чем любая смерть, страшнее всего, что ей доводилось видеть. Бернар… но это был уже не он, не тот человек, которого она знала, которого любила, которого предала: в его взгляде не осталось и следа той боли, что разрывала её сердце всего секунду назад, не осталось и тёплых, светлых воспоминаний, что навсегда связывали их, теперь в этих чужих глазах светилось только одно — безумие. Его бледное, заострившееся лицо вдруг расслабилось, уголки его губ медленно, очень медленно поползли вверх, складываясь в кривую, неестественную, совершенно хищную улыбку, и он с каким-то извращённым наслаждением провёл кончиком шершавого языка по губам, оставляя на них влажный блеск.