Книга Сердце и порох, страница 193 – Э. Б. Голден

Мое горло перехватило и сжимало нечеловеческой силой.

— Вота сегодня умрет, – как бы между прочим повторил Хулей. – Раз теперь Бреган знает, кто ты, в секрете тебя держать не удастся. Но тебе умирать не обязательно. Завтра утром «Вестник» объявит, что я поймал нодтакта в своем же театре, что ты была одной из приспешников Тома Дрейфи, что он работает со ставами, лишь бы свергнуть меня. После этого, если захочешь, можешь выбрать новую личность и помочь мне привести Луисонн к свободе.

Я чуть не расхохоталась. Хулей не хотел свободы. Он хотел власти.

— А я-то что выигрываю? – язвительно поинтересовалась я. – Ну, кроме моей жизни.

— Все на свете. – Хулей широко улыбнулся. – Ты предала реформистов в Кровавый Пятдень. Была соучастницей в бесчисленном количестве их арестов и казней, в том числе отца Брегана. Ты этого уже не исправишь. Воту уже не спасти. Но, – он вскинул палец, – если будешь работать со мной и выберешь новое лицо, сможешь сколько душе угодно играть с «Игроками» или даже в «Рояле». Можешь снова стать любимицей города, даже заново охомутать Брегана. Ты же этого хотела, нет? Стереть свое прошлое?

Грудь давило так сильно, что я удивилась, как мои ребра до сих пор не треснули. С самого восстания я ужом вертелась, пытаясь избавиться от прошлого, надеясь, что тогда мне наконец-то найдется место в мире Брегана, что я стану его достойна. Мне так сильно хотелось получить знак, что я заслуживала того, о чем мечтала. Но поиски искупления лишь посадили меня на очередной поводок.

Когда я была ребенком, отец меня предупреждал: нет такого мира, в котором я буду в безопасности. Люди будут пытаться меня убить. Предать. Использовать.

Я так устала, что мной пользуются.

Еще сильнее устала оттого, что сама потом оказываюсь в этом виновата.

Пусть мир меня не прощает, пусть не понимает, может, мне не суждено было жить в спокойствии, но я отказывалась и дальше стыдиться метки, о которой не просила. Может, прошлое не надо было стирать. Может, пришло время его принять.

И стать той, кем отец меня растил.

— Вы правы. – Я подняла лицо. – Воте надо умереть. Но если мы собираемся убедительно ее убить, вам нужно другое тело. Повесите его на мосту с черным мешком на голове, как после восстания. Пусть будет символично. И быстро. Оденете тело в… это. – Я показала на полосатое платье Инсеи.

Хулей пошевелился первым:

— Да, я дам указания.

Только один из карманов Эзнура топорщился в форме пистолета. Наручников у него, похоже, не было, так что я протянула ему руку.

— Надо уходить, – сказала я. – Уже весь храм наверняка пытается понять, что здесь происходит.

Получив кивок от Хулея, Диоси исказился, перевоплотился обратно в комиссара, взял меня под руку. Хулей открыл дверь навстречу шеренге полицейских, и Эзнур подвел меня к мужчине, у которого на погонах было больше звезд, чем у остальных.

— Наручники, – сказал он.

Мужчина полез в карман. Я отшатнулась, словно бы испугавшись, и Эзнур толкнул меня вперед. А мне только того и надо было.

Потайной нож вонзился ему в руку.

Наручники щелкнули в воздухе, и я нырнула за занавеску на двери, ведущей в темный закулисный лабиринт. Эзнур взревел, приказывая остальным найти меня, и загремело множество голосов. Они спотыкались о коробки и куски декораций, не зная спутанной тропинки, которую я выучила наизусть. Я выскочила на сцену. Несколько задержавшихся зрителей все еще топтались в задней части почти пустого зала. Газовые лампы в передней части сцены горели на полную, облизывая огнем стекла. За спиной грохотали шаги. Мне было от них не сбежать, но я и не собиралась.