Книга Сердце и порох, страница 40 – Э. Б. Голден

Эсмаи сидела, скрестив ноги, на потрепанном лоскутном одеяле и размахивала в сторону Брегана ботинком. Он закатал грязные брюки по колено, а полурасстегнутая рубашка являла миру множество веснушек. И он был босым. При ярком солнечном свете он казался еще более настоящим, словно ставший реальностью сон.

— Ты не пользуешься акцентом как надо, – сказала Эсмаи.

Бреган закатил глаза. Если бы я с таким возмутительным неуважением отреагировала на отца, то оказалась бы битой и голодной, но Эсмаи лишь вскинула бровь.

— Давай еще раз, – сказала она.

Бреган вздохнул и отодвинулся.

— А теперь позвольте отметить, – зачитал он, выставив указательный палец, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скарнти первее всех. И…

— Ч-то, – перебила его Эсмаи. – И «это я взошел».

Бреган застонал:

— Звучу как какой-то дурак. – Он так-то был прав. Киррцы сильно чеканили согласные, но он так с этим перебарщивал, что превращался в пародию.

Я вышла на свет:

— Дело в ударении.

Они обернулись.

— Вота! – воскликнула Эсмаи.

Бреган с широкой улыбкой встретил меня на краю крыши, помогая перешагнуть, и от его запаха у меня закружилась голова. Солнце играло на его кудрях, словно огонь среди углей. Он не сразу убрал руку с моей талии.

— Ты все-таки пришла.

— Прости, что не получилось сразу, – сказала я.

За его спиной сидевшая на одеяле Эсмаи прищурилась, глядя на нас, и я вспыхнула, выскальзывая из его хватки. Без грима ее глаза казались более впалыми, а кожа бледнее, но улыбка у нее была все такая же искренняя.

— Вота права, Бреган, – отметила она. – Дело и правда в ударении.

— Да нет же, просто слова дурацкие, – уперся он.

Я подавила улыбку:

— Предложение и правда странное, но только потому, что ты не туда ставишь ударение.

«Цепляй их ударением, – ворковал отец резкими, сухими голосами тренеров. – Показывай, на что обратить внимание».

— Да? – Бреган втянул воздух сквозь зубы. – Ну что, Вота. Ты тогда попробуй.

Я замерла. Никто, кроме отца, не становился раньше моим зрителем, и он уж точно не называл это актерством. Но Бреган светился добродушным любопытством, а я хотела учиться, так что я вытерла ладони о юбку. Глубоко вдохнула, как и он, а затем расправила плечи и наморщила нос.

— А теперь позвольте отметить, – сказала я, отбивая каждое т, – что это я взошел на борт корабля Ужасного Скантри первее всех.

Бреган покачал головой, сверкая ямочками. Мои внутренности пустились в странный, незнакомый мне пляс.

— Блестяще! Видишь, как она использовала напыщенность? – рассмеялась Эсмаи.

Не сводя с меня глаз, Бреган попытался зачитать реплику снова, а потом снова. Вместе с матерью они прогнали несколько предложений, затем целых сцен, и после каждой попытки Эсмаи спрашивала моего мнения. Тепло лилось с неба и отражалось от крыши. Минуты становились часами. Они научили меня важности освещения, объяснили, что такое мизансцена, и поделились разными историями об авторе пьесы. И все это время Бреган прожигал меня взглядом, раскаленным солнечным светом, словно я была каким-то чудом.

Такого дня у меня еще ни разу в жизни не было. Простого, понятного. На крышах Луисонна не было движения реформистов. Меня не могли достать там ни ставы, ни отец. Каждый момент был импровизацией, над которой не нужно было думать.