Книга Сердце и порох, страница 47 – Э. Б. Голден

— Смотрите, вон они.

— Пятерка жива.

Множество глаз следило за заключенными, их тюремной одеждой, потрепанными лицами и истонченными костями. Бреган дергался от каждого нового шепотка, наблюдая за отцом. Па безэмоционально смотрел на каблуки ботинок Жака, и что-то Брегану не казалось, будто он чувствовал себя героем. Бреган так точно не чувствовал. Ни один из них не вступал в движение реформистов ради славы. Никто из их семьи. Они вступили в движение повстанцев из отчаяния, из желания написать свое будущее самостоятельно, ради шанса жить в мире, где можно будет говорить свободно и делать, что захочется, не обрекая при этом своих любимых на смерть.

И вот они наконец-то достигли всего этого, но Бреган чувствовал лишь опустошение.

— Мы победили, – тихо сказал он не то отцу, не то самому себе.

Па поднял глаза, пару раз моргнул. Бреган не стал отводить взгляд. Он потерял Фирин, они оба потеряли ма. За эти годы им пришлось делать такое, чем не приходилось гордиться, такое, что Брегану было не забыть до конца жизни, но по крайней мере они убедились, что его прадедушка, дядя, кузен и бесчисленное количество других людей не погибли почем зря. А это уже было что-то. Может, этого даже было достаточно.

После долгой, тяжелой паузы па кивнул:

— А что за Совет?

— Все движение в прошлом месяце проголосовало за учреждение временного правительства, – сказал Бреган. – Нам нужно хоть какое-то руководство, чтобы обеспечить стабильность, раз уж мы ее выиграли. Утвердили следующую схему: президент во главе Совета из пяти членов – по одному от баронов, управляющих и торговцев и двое от рабочих. Один рабочий представлял округ Луисонна, в том числе и зетов, а второй – остальные части островов Икета, которые были в основном заполнены жителями рабочего класса. Со временем им предстояло переименовать все районы и придумать новые определения, но все по порядку. Через пару месяцев устроим выборы президента, – добавил он, – а потом еще одни, для Совета. До тех пор Дрейфи с остальными будут их заменять.

— А ты не с ними? – спросил па.

— Нет. Я не стал вызываться. – Бреган не хотел быть политиком. Он и реформистом-то быть никогда не хотел.

Раннее утро звенело криками, когда они вышли на площадь Совеста.

Перед заброшенным храмом, убежищем «Тайных Игроков», трещал огромный костер. С десяток молодых рабочих сидели на опрокинутой статуе ворставского императора, передавая друг другу напитки, и призывали людей кидать браслеты и документы в огонь.

— Тогда чем займешься? – спросил па.

Бреган уставился в танцующее пламя. Кожа дымилась, бумага скручивалась в комки.

Будущее всегда было чем-то неуловимым. Каждый раз, стоило ему хоть начать его представлять, ставы все разрывали на части. Последние четыре года, живя под землей и скрываясь от режима, он сосредоточился на освобождении отца из тюрьмы. Что-то дальше представить было просто невозможно. Бо́льшая его часть вообще не ожидала, что он доживет до конца. И вот он дожил. И, честно говоря, не знал, что ему делать.

На краю зрения мелькнуло лицо Фирин, и он потер глаза, прогоняя ее. Вместо того чтобы ответить отцу, он заозирался, пытаясь найти на площади барона Хулея. Не нашел. Не нашел вообще никого из Совета реформистов.

Кто-то схватил его за плечо. Когда Бреган обернулся, широкая улыбка Тэза словно ударила его в грудь. Актер сгреб его в сокрушительные объятия, и Бреган вцепился в него в ответ. До этого момента он даже и не замечал, насколько сильно старался не думать о том, кто выжил в этой ночи, а кто нет. Большинство из труппы вызвались помогать раненым во время восстания – когда Тэз отстранился, его льняная рубашка была вымазана в чужой крови.