Книга Сердце и порох, страница 70 – Э. Б. Голден

Тэз повернулся ко мне:

— Прости уж ее…

— Никаких проблем, – заверила его я и повернулась к Найф. – Я могу помочь чем-нибудь?

«Игроки» не могли позволить себе полагаться на Шури.

Надо было придумать, как занять ее место.

Бреган

Сейчас

Шейный платок, заткнутый под воротник куртки владельца шерстяной фабрики, был того же цвета, что ставские браслеты управляющего класса. Бреган надеялся договориться обо всем с начальником смены, но столкнулся с управляющим, технически – бывшим управляющим, на входе, когда тот как раз уходил. Мужчина сморщил нос, с презрением высшего класса во взгляде посмотрев на инспекторский жетон Брегана. Что-то корчил из себя. Бреган сомневался, что тот посмеет напрямую перечить новому правительству, но на нервы это все равно действовало.

Внизу, под балконом, скрипели и грохотали механизмы. На улице было холодно, но здесь, внутри, воздух был горячим и едким. Воспоминания маленькими пауками забегали по коже. Он работал на заводе всего несколько месяцев, еще когда ему было двенадцать, но усталые лица и лежащая повсюду пыль казались знакомыми, словно он ушел отсюда вчера. То были трудные времена – его мать еще не нашла театр, а он еще не встретил Фирин. Больше всего Брегану хотелось развернуться, уйти и не возвращаться.

Он и так еле заставил себя прийти.

За это утро он допросил большинство реформистов, участвовавших в штурме тюрьмы, но добился от них только размытых ответов и невнятного вранья. К полудню он вернулся в театр проведать Фирин, и стоило ей открыть глаза, как он тут же решил плюнуть на допросы и остаться с ней. Он все равно не надеялся, что последний реформист в списке Дрейфи расскажет ему что-то новое.

И тут Фирин нагло соврала ему.

Он искал ее повсюду после Кровавого Пятдня, в том числе на торговом рынке. Возвращался туда снова и снова, годами, лишь бы проверить, не слышал ли кто новостей. Если бы Фирин там работала, он бы ее нашел.

Ее секретность не была чем-то новым. Тем летом она постоянно отказывалась говорить об отце или своей домашней жизни, но она была единственным пятнышком света в бесконечном хаосе насилия, так что он прощал ей это. Но если теперь ее отец мертв, то почему она продолжала что-то скрывать?

Начальник фабрики шмыгнул носом и, не удостоив Брегана словом или жестом, пригласил его к лестнице, очевидно решив, что жетон выглядит убедительно.

Спускаясь на рабочий этаж, Бреган чувствовал давно зажившие раны на руках, те, которые мать перевязывала ему каждый вечер и которые открывались снова еще до рассвета. Даже во сне его руки отрабатывали заученные движения, грохот машин не стихал даже по ночам. Отчаяние навалилось на него, словно сугроб снега, мягко и медленно, грозя со временем похоронить его и заморозить насмерть.

Вслед за управляющим он шел мимо множества столов и скрючившихся над ними рабочих, и гора тяжести на его плечах шевелилась, принимая новую форму. Они выиграли целую битву за свободу этих рабочих, и тем не менее в этой комнате не изменилось ничего, кроме пропавших с их запястий браслетов.

Может, в чем-то Дрейфи был и прав. Революция стала лишь началом.

Оставалось лишь уточнить, началом чего.

Управляющий фабрики остановился. На противоположном конце ряда одна из реформисток, помогавшая с освобождением Пятерки, сосредоточенно управлялась с силовым ткацким станком.