Книга Ледяная невеста для герцога дракона, страница 29 – Таля Верховская

Утро второго дня провела в малом зале с Эльзой и Селиной. Они спорили, какой цвет платья лучше подходит к бледной коже — синий или зелёный. Я слушала вполуха, подкидывая в камин поленья.

— Ты сегодня молчаливая, — заметила Эльза.

— Отдыхаю.

— От чего?

— От мыслей.

Селина хихикнула. Эльза закатила глаза. Мы пили чай с мятой и ели печенье, которое Мира стащила с кухни. Никто не говорил про испытания, про герцога, про магию. Только про пустяки: кто кому улыбнулся, у кого порвалось платье, как глупо выглядела леди Роза, когда подавилась вином. Я почти расслабилась. Почти.

После обеда ушла в зимний сад. Хотелось побыть одной. Бродила по дорожкам, пока ноги не устали. Снег скрипел под подошвами. Ледяные розы очаровали меня. Пугающе красивые. Как всё в этом замке.

На скамейке у старого фонтана наткнулась на Миру. Она сидела, сжавшись в комок, и вытирала глаза рукавом.

— Ты чего? — села рядом.

— Мама заболела, — шмыгнула она. — А меня не отпускают. Герцог приказал всем слугам оставаться до конца отбора.

— Я поговорю с ним.

— Не надо! — она испуганно замахала руками. — Он добрый, но строгий. Если узнает, что я жаловалась…

— Ты не жаловалась. Я сама увидела.

Она помолчала, теребя край передника. Потом вдруг подняла глаза:

— Вы слышали про погреба, леди?

— Какие погреба?

— Под северной башней. Там круглый год лёд. Раньше молодые лорды катались на коньках, а потом забросили. Но лёд остался. Гладкий, как стекло.

Моё сердце знакомо затрепетало

— Где вход?

— За старой кладовой, в конце коридора. Там лестница вниз. — Мира поёжилась. — Но туда никто не ходит. Холодно. И темно. Свечи там гаснут сами собой.

— Спасибо, — я сжала её руку. — Передай маме, что она поправится.

Мира счастливо кивнула и убежала.

Я осталась сидеть на скамье, глядя на замёрзший фонтан. Лёд под северной башней. Настоящий. Гладкий. Без зрителей, без судей, без шепота за спиной. Всё. Решение пришло само.

* * *

Вечером, когда замок затих, я накинула тёмный плащ и выскользнула из комнаты.

Коньки брата взяла с собой. Старые, большие, но острые. Они лежали в мешке за спиной, постукивая лезвиями в такт моим шагам. Коридоры были пусты. Факелы горели тускло, отбрасывая длинные тени. Я шла быстро, стараясь не думать о том, кто мог меня увидеть.

Дверь в подвал нашлась не сразу. Мира сказала «за старой кладовой» — но кладовых здесь было пять, и все старые. Пришлось толкнуть каждую, пока одна не поддалась с глухим стоном петель. За ней пахло плесенью, холодом и железом.

Лестница уходила вниз. Ступени были каменными, скользкими. Я спускалась медленно, считая шаги, чтобы не оступиться. Двадцать три. Поворот. Ещё четырнадцать. Внизу — тишина. Глубокая. Давящая. Будто сам воздух замерз и не смел шевелиться.

Я подняла фонарь. Свет выхватил из темноты ровную ледяную гладь. Лёд был настоящим, гладким, как зеркало. Не мутным, с пузырьками воздуха как на пруду. Под ним темнела глубина, и казалось, что если упасть — утонешь не в воде, а в вечности.

Я села на перевёрнутый ящик, сняла чулки. Надела коньки. Кожа скрипела, пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от предвкушения. Встала. Лезвия коснулись льда. Тихий шорох. Вдох. Выдох. Гребень в волосах отозвался, но не тревожно, а будто настраивался. Выровнял плечи, заставил кровь течь ровно.