Книга Королева меняет цвет, страница 110 – Татьяна Миненкова

Розовые яблочные наушники папа подарил мне на день рождения. Давно, четыре года назад. В прошлой жизни. Когда я ещё могла что-то у него просить. До того, как я записала его в предатели. Они были лучшими. С шикарным качеством звука. Баснословно дорогими (мама тогда ругалась и говорила, что детям такие подарки дарить нельзя). Но дело совершенно не в цене.

Сейчас глядя на осколки розового пластика и выглядывающие из-под них внутренности-микросхемы и артерии-провода, я еле сдерживаю подступающие к глазам слёзы, потому что одновременно с желанием по-детски расплакаться навзрыд, понимаю, что здесь и сейчас не могу себе этого позволить. Ключ от раздевалки есть только у Ашек, значит, это свои. Хотя разве есть у меня теперь свои? Все чужие.

На вчерашнюю боль, оставленную неприятным разговором с Князевым, ничуть не уменьшившуюся после бессонной ночи, наслаивается новая — острая, рвущая душу, обидная. Она топит, как огромная волна цунами, пеленой застилает глаза, шумит в ушах, разгоняет сердце до ритма автоматной очереди. Оглушённая, я почти минуту стою в тишине, а потом надеваю испачканную одежду, передумав её отряхивать. Шагаю вниз по ступенькам на автомате, словно робот, выхожу из школы и обращаю внимание на заступивших дорогу вэшек лишь тогда, когда Константиновская обращается ко мне напрямую:

— У тебя проблемы, Ниса?

От её голоса перед глазами проясняется. Рядом с Косей на морозной улице стоят Канин, Попов и Ефименко. Не знаю, специально они меня ждали, или случайно здесь оказались, да и не важно это. Сейчас, с любопытством оглядывая меня, такую грязную и раздавленную, они точно не преминут добить. Такие правила.

Но при виде их высокомерно задранных носов меланхолию внезапно сменяет ярость. Такая же жгучая, как боль. Она точно так же застилает глаза и учащает дыхание. И вместо того, чтобы признавать поражение, я растягиваю губы в улыбке, больше напоминающей оскал:

— Хочешь, я ими с тобой поделюсь?

Мне даже хочется, чтобы они дали мне повод для драки. Во мне сейчас столько злости, что она скоро из ушей польётся. Я готова разорвать противников на мелкие клочки, главное — определиться с целью. Ненавижу вэшек. Ненавижу ашек. Ненавижу Шестакова за то, что позволил Косе занять моё место. Ненавижу Князева за его долг. И себя за то, что несмотря на это Лис продолжает мне нравиться, тоже ненавижу. Блин-малин. Если существование любви не доказано, то ненависть точно существует.

«Константиновская, скажи хоть слово, и я сорвусь, — мысленно я пытаюсь считать, чтобы успокоиться, но это не помогает. — Одно слово. И меня не смутит ни то, что их больше, не перспектива жить с Полуяновыми, ни вообще ничего».

— Не надо делиться, Ниса, — напряжённо произносит Серёга, подтверждая мнение о том, что у вэшек конь умнее, чем у ашек. — Идём.

Канин первым делает шаг в сторону. Остальные следуют его примеру. Они знают меня слишком хорошо и принимают правильное решение. Путь свободен, и я шагаю дальше. Не оглядываясь, смотрю невидяще прямо перед собой.

Знаю подходящую песню, но у меня больше нет наушников, чтобы её включить. О том, чтобы слушать музыку с динамика телефона даже не думаю. Всегда считала, что для тех, кто это делает, заготовлен отдельный котёл в аду. Не из-за неудобств остальных, нет. Просто музыка — это что-то интимное, личное, вызывающее мурашки от запястий до локтей. Слушать музыку с кем-то или при ком-то, это как открыть перед ним душу, развернуть её, словно конфетку, достать из шуршащего фантика и предоставить на всеобщее обозрение. А зачем мне мелодии чужих душ? В своей бы, блин-малин, разобраться.