Книга Королева выполняет обещание, страница 92 – Татьяна Миненкова

— Какого чёрта? — шипит на меня Лис, но от этого мне становится ещё смешней.

Смех распирает грудь изнутри и вот-вот вырвется наружу. Надеюсь, хотя бы шкаф не трясётся вместе со мной от сдерживаемого хохота. Мы оба сейчас одновременно и серьёзные взрослые, и озорные бесшабашные дети.

— Я, вообще-то, тебя спасаю, Князев, — тихо шепчу я, прерываясь на короткое хихиканье. — В следствии я так иногда делала, когда не хотелось видеть некоторых особо надоедливых потерпевших, считавших, что кроме их дел в моём производстве больше ничего нет.

В щёлочку неплотно закрывшейся из-за рукава кителя дверцы из окна падает луч света. Глаз Князева мне не видно, но хорошо видны губы и то, как их уголки подрагивают в неуверенной улыбке. Моя рука всё ещё лежит у него на поясе, и постепенно напряжённые мышцы расслабляются под тонкой тканью рубашки — Лис отпускает ситуацию, смиряясь со всей её глупостью и противоречивостью.

— Плохо получается представить тебя следователем, — еле слышно признаётся он. — Ты же всегда считала, что правила существуют, чтобы их нарушать. Как тебя вообще в полицию занесло?

Никитенко продолжает зверствовать в коридоре, а к её голосу вскоре присоединяется мужской, в котором легко опознать Гуревича. Судя по оживлённому спору — Валентина Петровна тоже живёт на Ленинградской или на Гагарина, потому что претензий к петухам у неё скопилось не меньше, чем к нерадивым коммунальщикам. Поэтому, хотя и покидать шкаф мы с Князевым не спешим, разговаривать можно почти не таясь.

— Честно говоря, мне было всё равно куда идти после института, — признаю́сь я. — Но в следствии я получила необходимый для работы в адвокатуре опыт.

О том, что должность следователя я получила не без помощи Кости Семенова, уже будучи в декрете, рассказывать не хочется, как и о том, что на работу вышла намного раньше нужного срока, спасаясь от тяжёлой депрессии. Я тогда так и не поняла, послеродовая она была или просто оттого, что в жизни всё наперекосяк. Но, кажется, Князеву и так об этом известно, потому что улыбка исчезает с его губ так же быстро, как и появилась.

Вместе с ней исчезает атмосфера веселья и желание смеяться. Я вдруг чётко осознаю то, насколько мы сейчас близко друг к другу. Склонись Елисей чуть ниже, мог бы поцеловать меня.Если бы он этого хотел, но пока этого хочу только я, зато так сильно, что этого желания с лихвой хватило бы на обоих.

— Тоже всё время думаешь о том, как всё могло сложиться, если бы вместо того, чтобы сменить номер и вернуть билеты, ты улетела со мной? — Это не столько вопрос, сколько утверждение, а то, что оно начинается с «тоже» — красноречивей любых признаний.

В коридоре, за дверями кабинета, к ругающимся Никитенко и Гуревичу с удовольствием присоединяется Эсэс, но о чём она спорит с ними, я понять не могу. Всё внимание сфокусировано на Князеве — на его губах, его аромате, его дыхании. В шкафу внезапно становится слишком жарко и тесно. Сердце ускоряет ритм.

— Думаю, — шёпотом признаю́сь я в ответ.

Я не стану целовать Князева первой. Но мои пальцы в полумраке скользят по его лицу, касаются скул, щёк, носа, проходятся по губам и выпуклому краешку тонкого шрама, выглядывающего из-под воротника рубашки. Кожа стала грубей, а щетина на подбородке — жёстче. Эта близость кружит голову и пьянит. Как же сильно я скучала. Даже не верится, что сейчас он рядом, хоть больше мне и не принадлежит. Лис застыл каменным изваянием. Он не говорит ни слова, и, кажется, даже не дышит. Я тоже не дышу, потому что хотя Князев и не касается меня в ответ, он меня не отталкивает. И время останавливается, словно у кого-то есть пульт, способный ставить весь мир на паузу.