Книга Имя назовет Мальвина, страница 127 – Татьяна Миненкова

В его отсутствие я скучаю, стираю, глажу или готовлю — занимаюсь настолько непривычными вещами, что они, будучи в новинку, кажутся увлекательными. Неожиданно погрузившись в жизнь обычных людей, для которых свободное время — не роскошь, я искренне наслаждаюсь каждой минутой. Готовить мне особенно нравится. Ри была права — есть особая прелесть в том, чтобы делать это для кого-то.

— Не знаю, что это, но аромат умопомрачительный. — Костя заглядывает в кухню будто бы всего на минутку, но задерживается.

— Спагетти и сердечки в сливочном соусе. — Я и прячу улыбку, отвернувшись к плите под предлогом проверки содержимого сотейника.

Вчера мы почти час гуляли по супермаркету, смеясь, споря и рассказывая друг другу о любимых и нелюбимых блюдах. Так я узнала, что Семенов не любит борщ, обожает любую выпечку, а в салатах предпочитает огурцы помидорам. О том, что у куриц есть сердца, Костя вообще до вчерашнего вечера не задумывался, и мне пришлось долго доказывать ему, что они съедобные.

— Мы на что-то спорили, из-за них, да? — Костя обнимает меня за талию и ведет дорожку поцелуев от плеча к шее.

Когда он останавливается за ухом, колени подкашиваются, как по нажатию невидимой кнопки. Мне умопомрачительно хорошо в моменте. Это похоже на сон, приятный и сладкий, от которого не хочется просыпаться. Словно я незаслуженно получила новогодний подарок, на который не смела даже надеяться. Я ведь даже представить не могла, что так бывает. Что можно растворяться в другом человеке, как мед в чае. Что нежность может быть настолько всеобъемлющей и не вмещаться в груди. Я круглосуточно пьяна от незнакомых эмоций, веду себя глупо и странно, но мне это нравится.

— Нет. — С улыбкой кладу свои ладони поверх его. — Мы так и не придумали на что спорить, когда на кассе подошла наша очередь.

— Это хорошо, потому что я, кажется, проспорил, Мальвина. Какой приз ты за это хочешь?

— Звучит заманчиво, но я уже получила всё, что хотела.

Костя смеется, щекоча дыханием шею. Спагетти уже готовы, и он сам сливает воду, добавляет масло. Я быстро режу овощи для салата, и мы садимся за стол. Не так, как раньше, когда чуть не подрались над сковородой жареной картошки. За четыре дня мы привыкли сидеть не напротив, а рядом, чтобы ни на секунду не разрывать физический контакт.

Но едва я удобно устраиваюсь на стуле так, чтобы касаться Семенова предплечьем, у него звонит телефон. Что же, нельзя было ждать, что затишье в городе продлится вечно. Костя хмурится еще до того, как ответить, но терпеливо выслушивает долгий отчет Мищенко о происшествии, на которое тот только что приехал. Очередной труп, какие-то сложности с экспертами, а из комитета приехал Скворцов, который на пятый день празднования Нового года едва стоит на ногах.

Надеюсь, Семенов хотя бы пообедать со мной успеет. Кто знает, когда осмотр закончится. Я поднимаю голову и внимательно наблюдаю за выражением лица начальника тяжких оперативников. Он закусывает губу и задумчиво трет короткую светлую щетину на подбородке, а потом переводит на меня взгляд — долгий, задумчивый.

— Знаешь, Макар… — Семенов говорит с Мищенко, но продолжает смотреть мне в глаза. — Давай сегодня как-нибудь сам. А мне потом позвонишь, расскажешь.

Не знаю даже, кто больше опешивает от этой фразы: я, Макар или сам Костя. Из трубки до меня приглушенно долетает удивленное «хорошо», раздаются гудки, и мы какое-то время молчим. Внутри трепещет невидимая бабочка, бьется о ребра, ища выхода, щекочет крыльями. Потом я всё же не удерживаюсь от комментария: