Книга Имя назовет Мальвина, страница 128 – Татьяна Миненкова

— Кажется, ты только что Мищенко пуповину перерезал.

Семенов разражается хохотом, который обрывается внезапно, всего через пару раскатов:

— Ты что, только что смеялась? — Он подается ко мне, словно так может удостовериться в выводе.

Недоверчиво прислушиваюсь к ощущениям. Смеялась? Я? Вообще-то я не умею! Но бабочка под ребрами не одна — их уже пять или шесть и крылья щекочут так сильно, что странная дрожь в груди становится неконтролируемой.

— Ты смеешься, Мальвина, по-настоящему! — восхищенно улыбается Костя и, притянув меня за подбородок, целует в кончик носа.

Мой смех — не такой звонкий, как был у Ри, и не похож на Костин — заразительный. Жизнерадостно-кокетливому хихиканью Светочки он тоже в подметки не годится. Он как шелест осенних листьев, тихий и мягкий, как прохладный ветер, вызывающий рябь на голых ветках деревьев. Он вырывается на свободу и кажется, что внутри искрит счастье — чистое и незамутненное. Дело не в шутке — она вообще не смешная вышла — дело в радостном осознании, что Семенов предпочел меня работе.

Он, кажется, и сам этим шокирован. Отдел и оперативники, которых я когда-то назвала «лентяями и придурками» всегда стояли для Кости на первом месте. Но не только я изменилась, Семенов изменился тоже. За четыре дня он почти не хмурился, особенно после того, как я всё же использовала предложенный Ри способ разгладить тонкие заломы у него на лбу. У этого способа нашелся побочный эффект — морщинки мгновенно смещаются к губам и уголкам глаз. Поцелуи вообще творят чудеса, заменяя сон, косметику и психолога, они делают мир ярче, наполняют его волшебством, в которое я еще совсем недавно не верила.

После обеда, сидя на столешнице кухонного гарнитура, я наблюдаю за тем, как Семенов моет посуду. Не замечая моего взгляда, он рассказывает очередную историю из жизни отдела, но у меня с некоторых пор проблемы с концентрацией внимания. Слишком много в голове мыслей, а под ребрами — бабочек.

— … Веремеев, недолго думая, оставил задержанного в дежурке, решив, что там за ним проследят…

Костя говорит с воодушевлением, как всегда, когда дело касается работы. Мне нравится его увлеченность. Вообще все в нем нравится: от черт лица, до растрепанных волос и уверенных движений. Как он поправляет рукой волосы, когда сосредоточен. Как во время чистки зубов мурлычет что-то себе под нос. Как закусывает нижнюю губу, когда сомневается.

— … застрял в окне дежурной части так, что вытащить его ни в одну, ни в другую сторону не получалось. Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — отвечаю я, но исключительно потому, что на последнем слове Костя изменил интонацию.

— Не слушаешь. — Он смеется, легко раскусив ложь и, покончив с посудой, поворачивается ко мне, встает напротив.

Достаточно взгляда, чтобы понять: конец этой истории не так уж важен. Слишком этот взгляд голодный и явно транслирует то, что нам обоим снова друг от друга нужно. Я ждала, что получив Семенова в свое полное распоряжение, потеряю к нему интерес, но в этом плане что-то пошло не так. Интерес к нему с каждым днем растет в геометрической прогрессии.

— У тебя руки мокрые, — шепчу я, когда широкие ладони крепко сжимают талию, а воздух в кухне снова мгновенно густеет.

Шире развожу бедра, чтобы Костя мог подойти ближе и устроиться между ними. Хочется ощущать его кожей сквозь ткань сорочки. Сцепляю ноги за спиной Семенова, запуская пальцы в волосы на затылке. Прогибаюсь в пояснице от желания прижаться теснее. Запрокидываю голову и податливо раскрываю губы для поцелуя, но Семенов медлит, царапая щетиной щеки, шею, виски — растягивает удовольствие. Это безумие такое притягательное и горячее, плохо поддается контролю. Я прикрываю веки и стараюсь выровнять дыхание. Знаю, себя Костя мучает ничуть не меньше — не пройдет и минуты, как он сдастся. Но прежде, чем это происходит, снова звонит телефон.