Книга Имя назовет Мальвина, страница 70 – Татьяна Миненкова

— Вы слишком разные. И у ваших отношений нет будущего!

Ей-то откуда знать. Скорее наоборот. Мы с Семеновым слишком похожи внутренней болью и травмами. Идентичны желанием отдавать все силы работе. Одинаковы страхом привязаться к кому-то и потерять. Но сейчас тот случай, когда та из нас, что замолчит первой, будет умней. Я запиваю миллион аргументов, которые могла бы сказать в ответ, глотком кофе. Обжигаю язык, чертыхаюсь и морщусь. Тем не менее, окончательно просыпаюсь и принимаюсь за работу.

Гевельс куда-то умчался и разговор с ним приходится отложить на потом, но мне и без этого есть чем заняться — к обеду успеваю разгрести гору документов на столе, смотаться в изолятор к Невзорову и обменяться со Светочкой парочкой новых колких реплик.

Самое обидное в том, что доля правды в них всё же есть — я действительно никогда не соглашусь здесь остаться, а Семенов никогда не бросит свой отдел — слишком много он для него значит. Опер и следователь всё ещё худшее из клише для отношений, а игра в шарики-маятники когда-нибудь обязательно надоест. Значит ли это, что будущего у нас действительно нет? Может быть. Но есть настоящее.

Поэтому, воспользовавшись тем, что Тетерин, с самого утра ковырявшийся в архиве, наконец ушел в свой кабинет, я сама беру в кухне под раковиной ключ с зеленым брелком. Снова не записываю свою фамилию в пыльный журнал на входе и ищу на длинных стеллажах дело, которое не так давно уже изучала.

Теперь я смотрю на расследование убийства по-новому. Вижу скрытый смысл в свидетельских показаниях Куприна: «мы не сошлись во мнениях по личному вопросу». Богачев не мог не знать о его отношении к Лене — слишком давно они дружили, тем не менее, на его решение расправиться с родителями Семенова это не повлияло. Куприн имел все основания для мести, и, скорее всего, довел бы ее до конца, но не успел. С другой стороны — он был бы первым подозреваемым, а так — остался свидетелем, благодаря алиби и результатам генетической экспертизы.

Долго разглядываю лабораторный отчет о результате извлечения ДНК. Любуюсь малопонятными изображениями и числами, а потом, без лишних сомнений, выдергиваю эти листы из дела, безжалостно сминаю и прячу в карман. Туда же отправляется колба с лабораторной пробой из камеры хранения вещественных доказательств.

«В прошлый раз ты украла из архива дело, а теперь — крадешь экспертизы и вещдоки», — сказала бы Рина, если бы её голос всё ещё существовал в моем сознании, но там тихо и некому читать мне нотации за несвойственно-плохое поведение. Некому пошатнуть уверенность в правильности этого опрометчивого поступка. Я никогда не признаюсь Семенову, но не могу не обезопасить его сейчас, когда Макс спит и видит привлечь его к уголовной ответственности. При тех исходных данных, что я вчера узнала от Куприна, Костя её не заслужил, а я не могу не воспользоваться возможностью. Теперь я понимаю его слова о выборе между совестью, справедливостью и законом.

— Малина, тебя искал Гевельс, — докладывает Скворцов, когда я, вернув ключи от архива и камеры вещдоков на место, снова оказываюсь в кабинете. — Минут пятнадцать назад заходил.

Он в кои то веки занят делом, но уродливые снежинки никуда не делись — так и болтаются на нитках. Вместо праздничного настроения они вызывают раздражение, желание сорвать их и швырнуть в мусорное ведро. Сдерживаю и первое и второе.