Книга Имя назовет Мальвина, страница 68 – Татьяна Миненкова

С Семеновым всё наоборот: он был обычным в самом начале, а потом, чем больше я узнаю о нем, тем сильней привязываюсь. Теперь я знаю о нем слишком много. Знаю даже то, чего знать не следовало бы. Может Куприн прав в том, что эта правда была мне не нужна? Может теперь я стану относиться к Косте иначе? Может. Но это «иначе» не значит «хуже».

Всё, что он говорил до этого, было куда глубже и осмысленней. «Эта смерть навсегда изменит тебя саму. Не уподобляйся ему. Останься собой». Костя давал совет, руководствуясь личным опытом. Он уже это пережил и каким-то чудом остался таким, как есть: человечным, великодушным и честным. Сумел сохранить умение улыбаться так заразительно, что, глядя на него улыбаться хочется даже мне. Семенов не только доказал, что сломанное можно починить, но и понимал, как именно это сделать, потому что сам прошел через подобное. И рядом с ним в тот момент не было никого, способного поддержать и помочь.

«Тебе просто придется научиться жить с этим и ждать, пока на пепелище внутри, после сотен дождей расцветут одуванчики». Семенов знал о чем говорил. Но я вряд ли сумею признаться ему в том, что узнала этот секрет.

В тишине принимаю ванну и надеваю любимую ночную рубашку. За несколько часов у Куприна я совсем выпала из реальности, нырнув в бездну чужих воспоминаний и старых драм. Уснуть никак не получается. Я то верчусь с бока на бок, не в силах найти удобное положение, то сижу на подоконнике спальни, уставившись на пустое парковочное место рядом с Гелендвагеном, то наблюдаю за мерным миганием светящихся точек на табло электронного циферблата.

Во втором часу ночи сознание всё же погружается в спасительную зыбкую дремоту. Кружащие в голове мысли снижают скорость, окрашиваются в разные цвета и превращаются в пестрый калейдоскоп. Куприн. Доронина. Семенов. Богачев. Гевельс. Безобразная снежинка Скворцова, кружащаяся над моим рабочим столом.

Выныриваю из этого полусна от звука шагов по ступенькам подъезда. Каким-то образом я уже научилась определять шуршание ботинок и форменной куртки. И картинка на калейдоскопе в этот момент складывается настолько ясная и четкая, что я резко вскакиваю с постели и, отбросив одеяло, несусь в прихожую, едва не снеся плечом шкаф. На лестничную клетку вылетаю босиком, но как раз в тот момент, когда Костя поворачивает в двери ключ.

— Ты ведь приходил, потому что хотел расследовать дело вместе, но передумал из-за Гевельса, правда? — В пару шагов я оказываясь к нему так близко, что холод от куртки мгновенно пробирается сквозь атлас сорочки и рассыпает по коже мурашки. Встаю на носочки, и признаюсь тихо на случай, если подъезд тоже прослушивают: — Я давно уже веду расследование отдельно от него. Позволь помочь тебе.

Семенов пахнет осенью и энергетиком. Даже в полумраке лестничной клетки видно, насколько он ошарашен моим внезапным порывом. Помимо озадаченности в его взгляде читается немой вопрос: не пора ли звонить в дурдом. Пока он этого не сделал, продолжаю:

— Тебе когда-то понадобилось пять попыток чтобы меня убедить, Семенов, а у меня это только вторая. Я ведь не хуже тебя могу быть настойчивой!

— Я заметил, — негромко ворчит Костя, обретя, наконец, дар речи. Осторожно проходится кончиками пальцев по моей спине сверху вниз и мурашки с готовностью кочуют туда, следуя за его движением. — Ты бы еще голая в подъезд вышла, чтобы уж наверняка.