Книга Несовершенство, страница 124 – Татьяна Миненкова

— За руль иди! — рявкает он и я не спорю.

Смотрю в зеркалах, как теперь он, оказавшись в воде, упирается руками в задний бампер и толкает машину вперёд. В нужный момент жму на газ, понимая, что теперь водой и галькой из-под колёс засыпает Лекса, и переживаю за него. Мокрые руки скользят по рулевому колесу, а ноги изо всех сил давят на педаль.

Не с первого раза, но в какой-то момент Гелендваген снова встаёт на четыре колеса. Проехав пару метров, торможу, дожидаясь, пока Волков догонит, откроет дверцу и сядет в салон. Молча.

В этом молчании мы под грохот гальки, перекатывающейся под колёсами и довольное урчание мотора медленно доезжаем до парковки. Вода с одежды льётся ручьями. В салоне витает напряжение, густое и вязкое. Оно не даёт мне повернуться и посмотреть на моего спутника до тех пор, пока, оказавшись в полной безопасности, рычаг коробки передач не переключается на «Р».

— Ты… — выдыхает он, но тут же останавливает сам себя, сжимает кулаки и даёт себе несколько секунд успокоиться, чтобы не наговорить лишнего. Потом угрожающе шипит: — Какого хрена ты вздумала топиться, конфетка? Ещё и в моём районе! В моё дежурство!

На этот вопрос ответить легко. Пожимаю плечами и дрожащим голосом произношу:

— Я не думала топиться.

Воздух до сих пор вырывается из его лёгких с хрипом. Очевидно, толкать машину весом более двух тонн — такое себе. Но как объяснить ему про место силы? Про хаос? Про стихию и свободу? Вряд ли Лекс поймёт. Он откидывается на спинку сиденья и прикрывает веки, успокаивая дыхание.

Мы снова в машине, снова мокрые до нитки, а по крыше снова стучит ливень. Как вчера. Но на самом деле, не всё так, как вчера. Я другая. И сейчас я в очередной раз эгоистично ловлю себя на мысли, что мне льстит то, что Волков в очередной раз оказался рядом в нужный момент и в очередной раз спас меня. И то, что рядом именно он, а не кто-то другой.

Лекс открывает глаза. Наклоняется ко мне и притягивает за шею, прижимаясь своим лбом к моему.

— А о чём ты думала? — спрашивает он, пока я заворожённо смотрю на то, как дождевая вода, льющаяся с наших волос, смешивается и заливает кожаный подлокотник между сиденьями. Наше дыхание тоже смешивается. Мысли в голове путаются, как всегда, в его присутствии, и я рассеянно бормочу:

— О том, что у меня надёжная и проходимая немецкая машина.

Волков вздыхает, и тон его меняется на обманчиво-ласковый, таким говорят с умалишёнными или с непонятливыми детьми:

— Помимо проходимых машин, на которых, чтобы они оставались проходимыми, иногда нужно менять резину, конфетка, у немцев есть одно хорошее выражение. О том, что у ненормальных, вроде тебя, в голове живут птички, которые и руководят их поступками[1]. Так вот, у тебя этих птичек слишком много.

Он накрывает ладонью мою руку на подлокотнике. А пальцы с его пальцами я переплетаю сама. Хорошо же Лекс заменил слово, которое пару минут назад произнёс одними губами после слова «ты». С птичками это выглядит почти безобидно. Уточняю будничным тоном:

— У Гелендвагена плохая резина?

— У твоего — ужасная, — с готовностью отвечает Волков. — Я удивлён, как ты вообще на ней ездила.

А я почему-то не удивлена. Ничего не понимая в обслуживании машины, я делегировала этот вопрос Сахарову. Но с чего я взяла, что он в этом что-то понимал?