Книга Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса, страница 82 – Бонни Макбёрд

Их убежище находилось по адресу, который я хорошо знал.

Я поехал в кэбе сквозь сумерки по Бейкер-стрит и на восток по Оксфорд-стрит, срезая путь на юг через Ганновер-сквер, пока не добрался до «У Веррея», на углу Риджент-стрит. В этом элегантном французском ресторанчике мы с Холмсом однажды обедали после особенно хорошо оплаченного дела.

В ресторане было не слишком многолюдно, так как для леди, которые часто посещали это заведение после прогулок по магазинам, было уже поздно, а для завсегдатаев модной закусочной – слишком рано. Сначала хозяин не хотел признаваться, что укрывает нашу клиентку, но при упоминании Майкрофта Холмса его поведение сразу изменилось.

Он оставил меня у небольшой двери в конце лестничного пролета за кухней. Я постучал. Было слышно, что внутри кто-то двигается, но ответа не последовало.

— Это я, Джон Ватсон, – крикнул я. – Мадемуазель Ла Виктуар, у меня сообщение от мистера Холмса. – Я услышал чей-то сердитый шепот; затем дверь приоткрылась, и мадемуазель Ла Виктуар выглянула наружу.

Убедившись, что это я, она успокоилась и, приоткрыв дверь чуть шире, впустила меня в комнату.

— Mon Dieu!^[63] – воскликнула она. – Доктор Ватсон, где же мистер Шерлок Холмс? Только сообщение? Разве сам он не здесь? – Бросив полный надежды взгляд на лестницу позади меня, она бросилась в мои объятия.

Слава Богу, она не пострадала!

— Ferme la porte!^[64] – раздался грубый голос у нее за спиной. Когда она закрыла за нами дверь, я заметил Видока, лежащего на спине на небольшой кровати. Его голова была обмотана шелковым шарфом из обширной коллекции, принадлежащей мадемуазель. На шарфе виднелась кровь, и француз был бледен. И тут я впервые увидел ребенка.

Эмиль сидел за столом, ссутулившийся и притихший. Его сходство с матерью было заметным – белая кожа, зеленые глаза и ее нос, а вот светлые кудри, похоже, достались ему от отца.

Его поведение встревожило меня. Он оставался неподвижен и бледен и, когда я посмотрел на него, отвел взгляд, как если бы, делая так, мог стать невидимым. Затем он принялся раскачиваться взад-вперед, тихо напевая. Я видел такое состояние у людей, побежденных на поле боя. Мальчик явно получил травму.

Я посмотрел на его мать. В ее глазах стояли слезы.

— Он не может говорить, – прошептала она.

— Не хочет, – бросил Жан Видок с кровати.

Я помедлил. В конце концов, верх во мне взял врач. Состояние ребенка, какую бы серьезную озабоченность оно ни вызывало, нельзя исправить немедленно. Мадемуазель Ла Виктуар не пострадала, но Видок вполне мог получить сотрясение мозга.

По просьбе леди я осмотрел рану на голове у Видока. Он неохотно позволил мне размотать шарф, и я принялся чистить, зашивать и перевязывать неглубокий, но длинный порез.

— Видок, кто напал на вас? – спросил я. – И чего они хотели?

— Те же самые, что и в Париже. Явились убить Холмса.

— И опять не вас? – усмехнулся я, вытаскивая иглу.

— А-а-а! Осторожно, доктор! – Он поморщился, но, признаю, я исполнял свою работу не с той чуткостью, с какой мог бы. – Топорная работа вашего приятеля. Похоже, его раскусили, когда он проводил расследование в доках, вот и привел злодеев прямо к себе домой.

Я сильно усомнился в его словах. Когда Холмс хотел передвигаться незамеченным, редко кому удавалось увидеть его, особенно в Лондоне, в переулках которого он чувствовал себя как рыба в воде. Даже я не узнал его переодетым в пожилого моряка.