Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 105 – Николай Животов

— Все исправно, в порядке.

Вдоль стен подземелья были расставлены ящики и шкатулки. Куликов достал из какого-то отверстия стены связку ключей и, поставив фонарь посредине на полу, начал открывать поочередно ящики. Первый ящичек оказался со связкою писем и бумаг. Он поставил его на ступеньку лестницы.

— Надо пересмотреть и сжечь.

Второй ящик вдвое больше. Он весь был набит процентными бумагами и сторублевыми пачками. Небрежно, чуть не с отвращением пересчитал он пачки.

— Однако восемнадцати тысяч уже нет. «Салошка» обходится недешево. Настя недаром за мной ухаживает.

Он скорчил гримасу брезгливости и отвращения, затем сунул в карманы несколько сторублевых пачек и захлопнул ящик.

— Сегодня на «салошку» хватит! Надо будет Настюшу напоить как следует!

Он перешел к третьему ящику. Там тоже бумаги, письма.

— Их тоже пожечь следует!

И он отставил ящик на лестницу. Следующая шкатулка была набита брильянтами.

— Вот целое состояние! А на что они? Можно бы Петухову всю увешать! Рискованно, еще пойдет, пожалуй, закладывать и попадется! Нет, эти штуки надо за границей сбыть, но как? С кем отправить? Поживем – увидим, а пока пусть стоят. – И он щелкнул замок. Последняя шкатулка была больше остальных. Куликов долго и пристально на нее смотрел.

— Что ж, Надя, – прошептал он, – ты сама виновата! Я предупреждал тебя! Ты не послушалась! Любовь таких людей, как я, не похожа на обыкновенную! Мы любим горячо и страстно, но так же горячо и страстно делаемся палачами своих любовниц, если они нас обманывают! Прости! Ты была единственной женщиною, которую я любил в своей жизни! Любил так, как не всякий в состоянии любить! И все-таки я не остановился перед твоими мольбами, когда убедился в измене и коварстве! Пощада не в моих правилах! Щадить я не умею!

Он не открыл ящик и, взяв фонарь, направился к лестнице. Тщательно уложил плиту на прежнее место и понес шкатулку в кабинет.

— Вот дипломы и медали для моего тестюшки, – рассмеялся он. Раскрыв ящики, он стал пересматривать бумаги.

Целая пачка паспортов. Довольно объемистый сверток писем.

— Это ее письмо. Вот предательское письмо, которое она написала под диктовку полицейского. Коварная! И кого ты думала погубить?! Жестокую получила ты месть, но заслуженную! А зачем я храню эти письма в этом ящике? Почему они дороги мне? Верно, я и до сих пор люблю еще ее. Или не ее, а память ее. Люблю даже после того, как она заманила меня в полицейскую западню! Несчастная!

Куликов затопил в кабинете камин и стал бросать в огонь бумагу за бумагой. Первыми полетели паспорта.

— Они мне не нужны более! Торговать ими я не собираюсь. Имя Куликова я сумел сделать почтенным, сумел породнить его с именитым заводчиком. От добра добра не ищут.

За паспортами полетели разные счета, записки. Сверток писем он бережно положил обратно в шкатулку. Затем пошли акции, облигации, банковые билеты.

— Все это именные, и хранить их больше не стоит! Теперь, имея такое состояние наличными да еще наследство Петухова, не имеет смысла рисковать сбывать именные бумаги.

В двух связках находились красные билеты. Он поспешно швырнул их в огонь.

— Зачем я их-то хранил! Вот ротозей! Этакую улику давно минувших дней. А это что? Ах да, самоотречение Игнатия, прогнанного лакеишки графа Самбери! Теперь оно тоже напрасная улика. Больше он угрожать мне не может, и признание его не нужно!