Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 102 – Николай Животов

— Есть родной его брат, очень почтенный здешний купец, но тот ни при чем здесь! Он живет безвыездно в Орле, на Монастырской улице, за Монастырской речкой. У него мельница.

— И больше такой фамилии никто не носит?

— Вот не угодно ли алфавит посмотреть! Решительно никого!

— Так вы будьте добры скрепить все это официальною бумагою. Пропишите, какой паспорт и за каким нумером был выдан Куликову Ивану…

— Который он продал в этапе?

— Да.

— Извольте. Завтра утром все будет готово.

— Это весьма ценные документы, – произнес Павлов. – С такими данными можно арестовать зятя Петухова и без предъявления настоящего Куликова.

— Арестовать – да, – возразил Иванов. – Но что же дальше? Он упрется – «знать ничего не знаю», – и с ним ничего не поделаешь! А когда Куликов признает в нем Макарку, назовет других арестантов, бывших в этапе, которые, в свою очередь, признают душегуба, – тогда дело в шляпе, и никаких разговоров больше не может быть.

— О! Бесспорно, Куликов нам нужен, и во что бы то ни стало я постараюсь его отыскать, но, в крайнем случае, мы вернемся с удостоверениями, которых достаточно для ареста злодея.

— Смотрите, как бы наш начальник не отказался арестовать зятя Петухова на основании этих справок. Ведь здешняя управа может ошибиться или войти в заблуждение, а Густерин не захочет рисковать впутываться в историю… Он не церемонится с разными бродяжками; но когда дело касается людей с положением – он очень осторожен. Это его правило: избегать скандала, не навязывать себе лишних дел!

Павлов заломил руки в отчаянии:

— Неужели же на злодеев нет ни суда, ни расправы?!

— Знаете пословицу: не пойман – не вор!

Они простились. Павлов скорым шагом пошел на Зеленину улицу.

Странное чувство он теперь испытывал. Ганя сделалась ему очень дорога, и судьба ее занимала его больше своей собственной. Он понимал, что это не простое чувство христианского милосердия, но объяснить его не умел. В его практике начетчика встречались не менее трагические положения разных жертв, но он никогда так не увлекался. Он во что бы то ни стало хочет вырвать Ганю из рук злодея, сделать свободной и потом взять ее за руки, сесть рядом и говорить, говорить…

«Скорее, скорее, – говорил он самому себе и почти бежал на Зеленину улицу. – Неужели и теперь мне суждено будет опоздать, как я опоздал в прошлый раз, когда рвался, метался в поезде, проклинал задержки и дрожал при мысли, что опоздаю».

Павлов застал старуху Куликову со всеми детьми. Они второй день не имели ничего во рту; краюха хлеба кончилась третьего дня. Работы не было, продать нечего. Впрочем, это мало их сокрушало. Они уже привыкли голодать по нескольку дней и знали, что все-таки умереть с голоду им не дадут, а остальное – не беда.

— Слушай, тетка, – обратился к ней Павлов, – вот тебе пять рублей, купи все, что нужно для детей, и пойдем вместе искать твоего мужа.

Куликова удивленно смотрела на барина; ей казалось, что он шутит, смеется над их нищетой, и не решалась протянуть руки принять даваемую пятирублевку.

— Слышишь? Бери, что же ты стоишь?

— Спасибо, родименький, только никак я в толк не возьму, на что наш Иван понадобился вам? Ведь он ничего не умеет, не знает и сам-то пьяница горький, прости Господи.

— После узнаешь, а теперь собирайся скорее, мне время терять нельзя, торопиться надо! Не бойся, худого ничего не будет!