Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 12 – Николай Животов

— Теперь, Иван Степанович, надо не сокращать, а развивать производство, потому что капитал все меньше и меньше приносит. С капиталом далеко не ускачешь!

— Совершенно верно. Давно пора нашему купечеству сознать это!

— Сознаем! Вы думаете, не сознаем! Обстоятельства принуждают! Вот, к примеру, мое дело… Сам стар, сына нет, близкого человека тоже… Одна дочка… Что ж дочь может? Ее дело женское… Вот зятя бы хорошего Бог послал, да нету… Дочь и слышать не хочет.

— Странно… Девушке двадцать два года минуло, и не хочет подумать об устройстве судьбы своей и отца своего… Ведь, храни Бог, осиротеет она… И пропала! Все прахом пойдет.

— Вот это-то меня и кручинит! Спать не могу покойно… Сон и аппетит теряю!

— А вы воздействуйте! Урезоньте! Проявите власть свою, волю. Она ведь девушка, много ли она понимает? Растолкуйте, что она поступает легкомысленно и каяться будет потом, страдать…

— Ох, больно прибегать к крутым мерам, а придется, видно… Ведь хара’хтерная какая! Ни с одним мужчиной говорить не хочет!

— Смотрите, не приглянулся ли ей какой-нибудь работник или мальчик соседский… Это случается!

— Что вы, что вы! Да я ее с глаз не спускаю…

— На что другое, а на это у девушек много ума и хитрости!

— Нет, этого быть не может!

— А если нет, так вам, Тимофей Тимофеевич, жениха не искать. Всякий сосед, всякий, кто видел Ганю, с руками и ногами возьмет без всякого приданого. Я, Тимофей Тимофеевич, если не делаю предложения, то потому, что уверен в отказе. А если бы я мог надеяться, я был бы счастливейший человек в мире! Я полюбил вашу дочь, как увидел, не смею только признаваться. Но Ганя не хочет на меня и смотреть, а не только разговаривать.

Тимофей Тимофеевич позвонил.

— Попросите сюда дочь, – сказал он вошедшей служанке.

Через минуту вошла Ганя, по обыкновению теперь скучная, побледневшая. Даже о туалете своем она перестала заботиться и вошла в какой-то старенькой кофточке.

— Вы меня звали, папенька?

— Да. Иван Степаныч хочет с тобой поздороваться и побеседовать. Ты точно прячешься.

— Мне не совсем здоровится, – произнесла она, посмотрев исподлобья на Куликова и протянув ему руку.

— У вас лихорадка, кажется. Ручка горячая какая, – заметил Куликов, не выпуская из руки протянутой руки девушки.

Ганя почти насильно выдернула руку и отвернулась.

— Я вам нужна, папенька? – спросила она упавшим голосом.

— Сядь с нами, посиди. Я тебя не вижу теперь целыми днями.

— Я никуда не выхожу из дому, папенька, и всегда около вас.

— Ты никогда ничего не говоришь. Разве тебе не о чем со мной потолковать?

— Вы все заняты, папенька, я не хочу вам мешать, у вас так много дела. Помочь вам я не могу.

— Правда, правда, но что ж делать! Не хочешь ты сына и помощника мне дать!

Девушка покраснела и потупилась.

— Пора, Агафья Тимофеевна, подумать вам о супружестве, в самом деле, папеньке тяжело. Да и вам покойнее будет.

— Я и так покойна была.

Ганя сделала сильнее ударенье на последнем слове.

— Это не то. Весь век за отцовской спиной нельзя прожить. Папенька стареет, ему тяжело нести бремя.

Все замолчали.

— Ганя! Иван Степанович говорит, что он был бы счастливейший человек, если бы ты пошла за него замуж.

Девушка нагнулась еще ниже, плечи стали вздрагивать, на глазах выступили слезы, и она зарыдала.