Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 13 – Николай Животов

— Ну вот и слезы! Чего же ты плачешь? Я тебя не неволю, я только так говорю.

Девушка порывисто встала и вышла из комнаты.

— Видите. Ну, что ж вы поделаете?

— Всякая девушка так. Без слез нельзя. Это ничего… Обойдется… Сразу нельзя…

Когда Куликов ушел, старик Петухов позвал к себе дочь.

Ганя явилась с распухшими от слез глазами и с поникшей головой.

— Что это, дочь моя? Что значит твое поведение? Я не узнаю тебя!

— Папенька! Что я вам сделала? За что вы на меня сердитесь? – произнесла девушка упавшим голосом.

— За глупость твою! Возможно ли относиться так к человеку, как ты относишься к Ивану Степановичу? Вспомни, что он заслуженный, почтенный и солидный человек, имеющий право на уважение…

— Господи! Да что же мне до Ивана Степановича? Я не трогаю его, ничего ему не говорю… Пусть он оставит меня в покое! Какое он имеет право читать мне нотации, делать выговоры?! Я не девочка ему, и он никакого права не имеет.

— Имеет, – возвысил голос Тимофей Тимофеевич, – имеет, потому что я дал ему это право! Он друг мой, и ты, как дочь моя, должна считать его также и своим другом! Понимаешь?!

— Папенька, – простонала Ганя, – неужели вы стали чужим мне, не жаль вам меня, за что вы меня изводите!

— Не смей говорить мне глупостей, – строго произнес старик, – думай о том, что говоришь! Уж если я тебя не любил, не жалел, так что же после этого и говорить!

И он вышел из комнаты, не взглянув на дочь.

Вьюн, Рябчик, Тумба и до двадцати других громил и заставных бродяг, в рубище и с подбитыми физиономиями, собрались на черной половине «Красного кабачка».

Компания была чем-то удручена. Все были точно упавши духом, обездолены, сокрушены. Говорили неуверенно, тихо и боязливо озирались, как дети, внезапно лишившиеся матери, или воины, только что потерявшие своего полководца.

— Рассказывай, Тумба, что тебе сказал Куликов?

— Да что сказал? Заорал, как я смею обращаться к нему, пригрозил полицией и выгнал вон, прибавив: «Если ты, каналья, еще посмеешь подойти ко мне, то я тебя запрячу, куда Макар телят не гонял».

— Видишь! Какой важный! А наш Гусь к нему всегда ходил без доклада, – произнес Рябчик. – Нет, что-то тут совершилось загадочное! Он с нашим Гусем что-нибудь сотворил недоброе! Однако, ребята, во всяком случае нам надо что-нибудь предпринимать. Надо выбрать вместо Гуся вожалого и начинать дела. Помните, что нас никто не кормит и никто не заботится о нас.

— Митрич, – скомандовал Рябчик, – выстрой-ка нам две банки сивушного зелья да дюжину пива.

Буфетчик засуетился.

— Ну, ребята, так как же? Я предложил бы Тумбу в вожалые, конечно, на время, пока не отыщется Гусь. Тумба бывалый… Два раза из Сибири пришел. Два куля руками поднимает, пятаки гнет пальцами… И опять – большой знаток слесарной премудрости… При случае, когда надо, не церемонится и перышко запустить! Вожалый хоть куда. Далеко ему до Гуся, но, по пословице, на безрыбье и рак рыба.

— Согласны, согласны, – загудели голоса.

Тумба – молодой еще парень, лет тридцати, среднего роста, коренастый, с густыми волосами; его лицо с узким высоким лбом, узенькими прищуренными глазами, приплюснутым носом и безгубым ртом производило отталкивающее впечатление…

Прошлое его покрыто мраком неизвестности. Неразговорчивый и необщительный от природы, он терпеть не мог говорить о себе самом, так что даже Манька-косая, подруга его жизни, не знала ничего из его биографии. Даже имя его составляло тайну. Среди товарищей его всегда называли Тумбой, а паспорта у него или не было вовсе, или был чужой, так что настоящие имя и фамилия его никому не были известны. Он сам острил иногда: переменил столько разных имен и фамилий, что сбился в конце концов и сам – как меня зовут на самом деле?