Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 129 – Николай Животов

В управе не встретилось никаких недоразумений. В присутствии его состава членов и старост управы Иванов сделал опрос Куликова:

— Как звали того арестанта, которому ты продал за пять рублей паспорт?

— Макарка-душегуб.

— Как он выглядел?

— Крепкий, коренастый мужик, лет тридцати, светлые волосы, глаза навыкате.

— Ты подружился с ним?

— Да, мы сошлись хорошо. Он рассказывал, как зарезал немца, купеческую семью в Петербурге и отрубил голову любовнице, которая хотела его выдать полиции; как в Саратове его нанимали убить старого мужа одной барыни, а он, получив пятьсот рублей по условию, ограбил еще убитого тысячи на полторы. Много кой-чего он рассказывал.

— Как же ты такому разбойнику отдал свой паспорт?

— А мне-то што? Ведь он заплатил пять рублей!

— Заплатил! Ты помог ему бежать, он еще загубил несколько душ.

— Так он загубил, а не я. Мне-то што?!

— Ты после не встречал его?

— Ни-ни. Да где же встретить, я из Орла не выезжал.

— И раньше не встречал?

— Ни-ни…

— А если его теперь показать тебе, узнаешь?

— Еще бы! Как не узнать! Почитай два месяца вместе шли, да и рожа-то у него приметная.

Иванов составил протокол допроса, который подписали все присутствующие. Затем были произведены выемки из книг. Кроме Куликова Ивана и родного брата его Петра, безвыездно живущего в Орле, никаких Куликовых в составе орловских мещан нет, и последние четыре года управа паспортов на имя Куликова никаких не писала. Очевидно, в паспорте петербургского Куликова подчищен год или самый паспорт фальшивый.

Члены скрепили выписку из книг своею подписью.

Они раскланялись в управе и только что хотели идти, как увидели у входных дверей прятавшуюся, оробевшую Куликову.

— А вот и жена, отдай ей деньги и простись, – сказал Павлов.

Куликов подошел к жене и, нахмурившись, передал кредитку. Как ни любил он семьи, а отдать деньги было жаль. Дадут ему водки или нет – это еще вопрос, а на «бумажку» он мог бы жить целый месяц беззаботно, расплатиться в кабаках, восстановить кредит.

Куликова приняла бумажку тоже нехотя. Она со страхом смотрела на господ. Верно, смеются господа, сейчас отымут бумажку и еще ее, пожалуй, в тюрьму посадят. Дети опять останутся голодными. А за что? Она и не просит вовсе. Она знает, что даром никто таких капиталов не бросает. В своей жизни такой большой бумажки она и не держала никогда в руках.

— Простите меня, грешную, – шептала она, – не губите, возьмите назад…

Елена Никитишна с нетерпением ждала со дня на день решения своего дела. Теперь, когда труп Онуфрия Смулева был найден и похоронен подобающим образом, со всеми христианскими почестями и обрядами, Елена Никитишна успокоилась и молила только о скорейшем рассмотрении ее дела, чтобы в каторжных работах найти полное примирение с совестью. Исход дела, при наличности отрытого трупа и при полном ее сознании в подстрекательстве и подкупе убийц, казался Коркиной настолько простым, что решение о ссылке ее в каторгу можно постановить в несколько часов. Между тем дни шли за днями, а Коркина не получала даже приглашения к следователю. О ней точно забыли. В крошечной, полутемной каморке одиночного заключения она сидела под крепким запором и по нескольку дней не видала никого, кроме сторожа, приносившего скудную пищу арестантке. Елене Никитишне разрешили иметь в своей каморке Библию и видеться временами с тем самым священником, которому она поручила устройство похорон Смулева. Это религиозное утешение настолько подкрепило силы несчастной женщины, что она без страха смотрела на будущее и спокойно относилась к настоящему.