Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 170 – Николай Животов

Он смолк.

— Надо приступить к операции, – произнес врач.

— Ну так начинайте.

Врачи засуетились. Густерин наклонился к уху следователя:

— А слышали вы, что он говорил?

— Да. Это клевещет человек, собирающийся перейти в иной мир.

Макарка то и дело судорожно подергивался. Вот он открыл опять глаза.

— Позовите ко мне жену, тестя – я хочу проститься.

— Их нет, они в Москве.

— Так передайте им, что я проклял их раньше, чем испустил дух. Живой или мертвый, я буду сосать их кровь до последней капли! Скажите им…

— Макарка, опомнись! Как тебе не стыдно! Ведь ты умираешь! – подошел к нему Густерин. – Не хочешь ли ты принести повинную. Сознайся, раскайся, еще есть время, пока ты…

Макарка приподнялся и хотел было схватить правой рукой за горло Густерина, но это ему не удалось.

— Пойдемте, Дмитрий Иванович, нам дадут знать об исходе.

— Конечно… Мы пришлем к вам дежурного фельдшера. Операция начинается.

Все вышли. Густерин, совершенно оправившийся, вспомнил о своем намерении сделать прогулку по островам и заехать к Фелисьену.

— Поедемте вместе, – предложил он следователю.

Только на Троицком мосту они вздохнули свободнее. Повеяло прохладой. Наступивший вечер обещал быть чудным. Солнце склонилось к западу. На Стрелку ехало множество экипажей.

Густерин откинулся на подушку коляски и дышал полною грудью.

— Да, давно не приходилось мне переживать таких тяжелых дней, как с этим проклятым Макаркой!

— Действительно, экземпляр редкостный, но вы таки уходили его!

— А чего он мне стоит? Верите ли, три месяца не сплю, не ем покойно!

— Верно, верно, сам вижу ведь! Поедемте прямо к Фелисьену.

— С удовольствием.

Коляска понеслась по Каменному острову и через пять минут остановилась у подъезда уютной дачи, утопающей в зелени.

Они прошли на верхний балкон, откуда открывался живописный вид на Среднюю Невку с яхт-клубской флотилией и садами противоположных дач. Везде – масса гуляющих, наслаждающихся прелестью редкого летнего вечера.

Подали водки, закуски. Густерин налил две рюмки и только что успел поднести ко рту, как в дверь тихонько постучались. На пороге появился чиновник Петров.

— Имею честь доложить вашему превосходительству…

— Бежал?!

— Никак нет-с. Помирает… Не перенес операции. Врачи остановили… Больничная администрация ждет распоряжений.

— Поедемте, – встал Густерин, – надо покончить!

— Едем, что же делать!

Коляска понеслась обратно в город.

Саратовцы почти на руках вынесли оправданную Елену Никитишну. Из них никто не сомневался, что Коркина будет оправдана, но они спешили выразить ей свои чувства и сколько-нибудь облегчить ее страдания.

— Зачем, зачем… – шептала она. – О, как я несчастна!

Никто из окружающих не мог понять истинного горя Елены Никитишны. Они считали, что все несчастье ее заключается в пережитом позоре, физических лишениях, скандалах и тому подобное. Между тем Коркина сама шла на все это и находила в нем единственное утешение; ссылка в каторжные работы была бы для нее настоящим утешением и доставила бы примирение с совестью, душевный покой.

Теперь ей объявили, что она свободна. И теперь вот, перевезенная из тюрьмы в лучшую гостиницу, она ломала в отчаянии руки. Ее уютный, красивый номер был завален цветами, букетами. На столе лежала пачка приветственных, сочувственных писем. От прокурорского надзора она получила документы и деньги принадлежащего ей состояния, простирающегося до ста тысяч рублей, кроме собственного дома у заставы и запечатанных лавок. Таким образом, она могла бы считаться очень состоятельной женщиной и прожить остаток дней беззаботно, в полное удовольствие, но… Она ничего не видела и не замечала, кроме мучивших ее призраков Смулева и Коркина!