Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 173 – Николай Животов

Уже совсем вечерело, когда Елена Никитишна вторично добралась до больницы умалишенных. Директора не было дома. Дежурный фельдшер разрешил подождать.

— Нельзя ли справиться, как положение Коркина?

— Плох, как и прежде.

— А все-таки пошлите справиться.

— У нас не дают справок… Много больных, когда же тут справляться!

Елена Никитишна поместилась в уголке кожаной кушетки и, съежившись, совсем ушла в себя. Кажется, ей теперь еще хуже, чем было до сих пор!

— Директор приехал, пожалуйте, – сказал ей сторож.

Она пошла медленной, ленивой походкой наверх в квартиру директора.

— Боже, я, кажется, сама схожу с ума…

— Ответ получен, – встретил ее директор, – и самый утешительный. Галицкий просит сделать все возможное для вас. Если угодно, можете завтра взять вашего мужа в частную больницу, ему там будет лучше. Сторож, позовите дежурного фельдшера, он вас проводит.

Через минуту фельдшер явился.

— Вам к кому?

— К Коркину, в седьмую палату.

— Его уже нет там. Он в покойницкой.

— Как?! Разве…

Елена Никитишна не могла выговорить «умер».

— Скончался.

Елена Никитишна, как подкошенный сноп, свалилась на руки подбежавшего директора.

Густерин и следователь вошли к главному врачу больницы.

— Что случилось? – спросили они в один голос еще на пороге кабинета.

— Чудовищный организм у вашего преступника! Представьте, что нет никакой возможности его захлороформировать! Мы перепробовали все средства, и как только усыпим его, приготовимся хлороформировать, – он просыпается и кричит: «Не режьте меня!» Мы боялись усилить дозу, убить его, и должны были отказаться от операции.

— Он умирает?

— По-видимому, да! Но это чертовский организм! Ничего нельзя сказать определенного!

— Еще один вопрос: с такой пулей, как у него, может человек жить?

— Условно: если пуля не повредила известных сосудов.

Густерин переглянулся со следователем.

— В результате, значит, мы ровно ничего не знаем! Я полагал бы перевести Макарку в лазарет дома предварительного заключения и поставить к нему усиленную стражу. Церемониться или миндальничать с ним невозможно! Пожалуй, дождемся еще какой-нибудь штуки!

— Как врач, господа, – произнес главный доктор, – я не могу этого позволить! Это равносильно убийству! Он не перенесет подобного передвижения!

— А вы даете нам гарантии, что он у вас не убежит?

— О! Какую хотите! Это было бы чудом!

— Поверьте, господин доктор, что чудеса случаются с такими исключительно зверскими натурами, как Макарка. Он, например, только что пробыл одиннадцать дней на Горячем поле без всякой пищи; он сам рассказывал, что сосал разные травы и этим существовал; ведь всякий другой, на его месте, давно бы вышел добровольно из засады, а его мы нашли спавшим безмятежным сном, точно барин у себя в кабинете, развалился на траве и похрапывал. Все ему ничего! Ни в огне не горит, ни в воде не тонет!

— Смешно, господа, слушать ваши рассуждения о человеке, у которого, верно, начался уже процесс агонии! – перебил доктор. – Вы забываете, что при таких ранах, если пуля не вынута, неизбежно делается «антонов огонь»!

— А вы уверены, что рана именно такая?

— Почти уверен.

— Почти! С Макаркой нельзя полагаться на «почти».

Они тихонько прошли в хирургическую палату. Макарка был один во всей палате, и при нем дежурил сонный фельдшер. Царила тишина и полумрак. Макарка лежал неподвижно на кровати, прикрытый белой простыней. Его перенесли с операционного стола и решили дать умереть спокойно; доктор подошел к умирающему и взял его руку.