Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 40 – Николай Животов

— Скоты! – прошипел Куликов в ответ буфетчику и, сняв шляпу, почтительно подошел к приставу.

— Простите за неприятности для вас, но, право, я ни при чем тут. Занялся подрядами, сейчас только с работ, не смотрю за заведением. Продать его совсем решил. Надоели эти скандалы. Положиться ни на кого нельзя.

— Да у вас, оказывается, не скандалы только, а настоящий притон. Вот чиновники сыскной полиции сделали обыск и целую кучу краденых вещей нашли у буфетчика. Что же это такое?

— Смею уверить вас, что меня это удивляет не меньше, чем вас! Я никогда от Митрича этого не ожидал.

Митрич стоял, опустив голову и как бы говоря: «Берите! Ваша взяла! Попался!»

— Да говори же: от кого ты принял на хранение?

— Это еще не известно, – перебил пристав, – на хранение, или купил он, или за выпитое взамен взял.

— На хранение, клянусь, на хранение, – произнес Митрич.

— Вам известно, – спросил один из полицейских, – какое побоище сегодня происходило у вас в заведении?

— Ничего не известно.

— То-то! Даже господину градоначальнику дали знать! Скандал на всю заставу.

Куликов опять гневно посмотрел на буфетчиков.

— Нельзя на день из дому отлучиться, – вздохнул он.

— Вам придется прекратить торговлю впредь до распоряжения господина градоначальника, – объявил пристав. – Дело осложнилось и приняло серьезный характер. Может быть, ваш «Красный кабачок» навсегда будет закрыт!

Куликов пожал плечами:

— Воля ваша. Лично моей вины тут нет! У меня оба буфетчика имеют законные доверенности и отвечают за все.

— Да, но ведь заведение все-таки ваше, и превращать его в притон воров и бродяг вы едва ли имеете право.

— Я не превращал. Напротив, я наблюдал за чистотой, аккуратностью и приличием! Это уж Митрич.

— Буфетчик сам по себе отвечает, а вы сами по себе. Его мы теперь же арестуем. А вы потрудитесь завтра утром пожаловать в участок для дополнительных объяснений.

— А теперь я свободен?

— Нет, мы попросим вас остаться до составления протокола и подписать его.

— Но меня ждут.

— Что делать! Вина не наша.

Протокол занял несколько часов времени и оказался объемом в четырнадцать листов писчей бумаги.

В протокол занесли подробную опись всех вещей и узлов, которые тут же были опечатаны и сданы на хранение в полицейский участок. Куликов просил, чтобы объяснения его и буфетчика были занесены в протокол, что пристав и исполнил. Покончив со всеми формальностями, пристав просил всех выйти из трактира и на замки дверей наложил сургучные печати.

Илья Ильич разослал гонцов во все стороны, но горничной не нашли. Очевидно, она ушла в город, но никому из прислуги ничего не сказала. Когда Елене Никитишне сказали, что горничная ушла неизвестно куда, она стала еще больше беспокоиться.

— Не могу, не могу, – кричала она, – нет больше моих сил.

— Голубушка, успокойся, – молил Илья Ильич.

— Пригласите ко мне священника, я ему все-все расскажу. Я не переживу этой ночи! Опять столько мучений, столько призраков…

Коркин послал за батюшкой. Седой, маститый пастырь с добрым лицом поспешил прийти и вошел в комнату больной. Он благословил ее и опустился на стул, рядом с кроватью. Елена Никитишна тихо плакала.

— Батюшка, – начала она, – примите меня с совестью, с церковью, с Богом… Лучше в Сибирь идти, чем переносить такие муки.