Книга Верой и Правдой, страница 137 – Александр Ольшанский

Денис и Пашка, не шелохнувшись, ждали, пока все наверху не затихнет. Только тогда они выскользнули в ту же дверь, которую указал сторож. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Дуняша ждала их в тени за выступом стены, её лицо в лунном свете было белым как бумага, но руки не дрожали.

— Пошли, на сегодня всё. – Просто сказал Денис.

Они почти бегом пересекли двор, вышли на набережную и растворились в ночи. Их план рухнул. Правда, все остались целы. Но дело было не сделано. В Кунсткамере по-прежнему лежал «Дар Феникса». Зловещее орудие убийства ждало своего часа.

Денис чувствовал лишь леденящую тяжесть на душе. Они шли по спящему городу, и каждая тень казалась им засадой, каждый звук – погоней.

Торжественное собрание в Кунсткамере было назначено на два часа пополудни. К этому часу у главного входа на набережной Невы уже толпились экипажи. Кареты и коляски с гербами знатнейших фамилий России высаживали седобородых сановников в бархатных кафтанах и дам в тяжёлых парчовых платьях, отороченных горностаем. Здесь же, стараясь не смешиваться с вельможами, съезжались учёные мужи в скромных тёмных костюмах, иностранные посланники в расшитых золотом мундирах и просто любопытные горожане, допущенные по особым билетам, – купцы, офицеры, художники.

Денис проник внутрь рано утром, воспользовавшись суматохой подготовки. Ему, переодетому в ливрею слуги одного из академиков (костюм и бумаги были добыты капитаном Артамоновым), удалось затеряться среди десятков таких же слуг, суетящихся с провизией, вином и убранством. Его задача была проста и невероятно сложна: наблюдать. Следить за кубком, за Голицыным, за Фламандом. И быть готовым в любой момент, если что-то пойдёт не так.

Главный зал Кунсткамеры, тот, где должны были разместить новые коллекции, представлял собой впечатляющее зрелище. Высокие сводчатые потолки были расписаны аллегориями наук и искусств. Вдоль стен стояли ещё пустые, но уже готовые к заполнению шкафы из тёмного дуба с застеклёнными полками. В центре зала был сооружён невысокий помост, на котором находилось несколько мумий в саркофагах – недавнее приобретение государя из Египта. Воздух пах свежей краской, воском и ладаном, который курили в огромных серебряных курильницах, чтобы перебить запах строительной сырости.

Гости, входя, гудели как потревоженный улей. Светлейший князь Меншиков, в ослепительном камзоле, шитом золотыми нитями, и в голубой ленте ордена Святого Андрея, принимал поздравления, кивая с привычной надменной полуулыбкой. Рядом с ним, но чуть в стороне, держался князь Алексей Голицын. Он был одет сдержанно, но безупречно: тёмно-бордовый французский кафтан без лишних украшений, лишь орденская звезда на груди. Его лицо, аристократически бледное, с тонкими губами и высоким лбом, выражало спокойное, почти отстранённое достоинство. Он обменивался поклонами с гостями, но взгляд его, холодный и оценивающий, скользил по залу, будто проверяя расстановку фигур перед решающим ходом.

Денис, пронося поднос с бокалами рейнского вина, поймал этот взгляд. Их глаза встретились на долю секунды. В глазах Голицына не было ни узнавания, ни удивления – лишь лёгкое, почти незаметное любопытство, как если бы он заметил новое, незнакомое лицо среди прислуги. Затем взгляд скользнул дальше. Денис выдохнул: князь уже забыл о нем. Он был для него просто частью обстановки, одним из винтиков в механизме приёма. Это было и облегчением, и новым унижением.