Книга Верой и Правдой, страница 138 – Александр Ольшанский

Роберта Фламанда он приметил сразу. Алхимик стоял в стороне от основной толпы, у витрины с коллекцией минералов. В руках у него была записная книжка, куда он что-то заносил, лишь изредка поднимая голову, чтобы окинуть зал тем же научно-бесстрастным взглядом, каким изучал камни. Казалось, происходящее вокруг – блеск мундиров, шёпот интриг, запах дорогих духов – интересовало его лишь как любопытный социальный феномен.

Наконец, у входа зашумели, зашептались, все головы повернулись. В зал вошёл Пётр.

Он был без парика, в простом тёмно-зелёном кафтане прадедовского покроя, но из дорогого сукна, с Андреевской лентой через плечо. Высокий, мощный, с лицом, изборождённым морщинами и оспой, он шёл быстро, слегка прихрамывая, но его присутствие заполнило собой всё пространство. Он не улыбался, лишь кивал на поклоны, его пронзительные, невероятно живые глаза выхватывали из толпы то одного, то другого человека. Он подошёл к Меншикову, что-то коротко сказал ему, потом обернулся к собравшимся, и зал затих.

— Ну что, господа, – раздался его хрипловатый, но громкий голос, – собрались на новоселье? – Он обвёл зал взглядом. – Место сие – не для балов и пустых разговоров. Здесь будут храниться диковины естественные и искусственные, на пользу и в науку всем любознательным. Чтоб видели, сколь обширен и дивен Божий мир, и учились разуму. А теперь – показывайте, что нового привезли.

Он отмахнулся от церемониальной речи, явно желая перейти к сути – к осмотру коллекций. Началась экскурсия, которую вёл сам директор Кунсткамеры, немецкий учёный. Гости, следуя за царём, двинулись вдоль витрин. Пётр то и дело останавливался, задавал вопросы, спорил, тыкал пальцем в экспонаты. Казалось, он забыл обо всём на свете, увлечённый новыми впечатлениями.

Именно в этот момент, когда внимание всех было приковано к царю и чучелу якобы «американского страуса», а на самом деле казуара, случилось то, чего Денис ждал и боялся одновременно. Князь Голицын сделал почти незаметный знак своему камердинеру, старому Потапычу. Тот скрылся в боковой двери и через минуту вернулся, неся на расшитом золотом бархатном подносе тот самый холщовый чехол. Он подошёл к светлейшему Меншикову и что-то тихо сказал. Меншиков кивнул и, дождавшись паузы в объяснениях учёного, обратился к Петру:

— Ваше Величество, князь Алексей Дмитриевич Голицын желает преподнести особый дар для нового музея – в знак почтения к вашим просвещённым трудам.

Пётр обернулся, его брови сдвинулись – он не любил, когда его отвлекали. Но интерес взял верх.

— Ну, что там ещё? Показывай.

Голицын с тем же спокойным достоинством подошёл к подносу, снял холщовый чехол. В свете сотен свечей кубок засиял ослепительно. Позолота и лак отражали пламя, эмалевые краски казались живыми, глубокими. Собравшиеся ахнули. Даже Пётр на мгновение задержал на кубке заинтересованный взгляд.

— Работа искусная, – произнёс он. – Что сие означает?

— Кубок «Дар Феникса», Ваше Величество, – голос Голицына был ровным и звучным. – Символ возрождения через знание. Как птица Феникс восстаёт из пепла, так и истинная мудрость рождается из праха невежества. Пусть сей кубок напоминает всем, кто переступит порог сей храмины, о высшей цели наук.

Речь была красивой, льстивой и абсолютно пустой. Пётр, казалось, это почувствовал. Он кивнул, уже теряя интерес.