Книга Верой и Правдой, страница 168 – Александр Ольшанский

Царь медленно поднялся. Он казался вдруг постаревшим на десяток лет. Его мощная фигура сгорбилась под невидимой тяжестью.

— Значит, так, – произнёс он глухо. – Война. Что ж… На войне как на войне. Ты проиграл. И понесешь кару по всей строгости воинского артикула. За измену и покушение на особу государя – смерть. Суд будет скорым. Будешь обезглавлен.

В голосе царя не было ни злорадства, ни сожаления. Только холодное решимость. Голицын тоже встал. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, и в этой позе была уже не гордыня, а стоическое приятие.

— Я готов. Умирать за то, во что верил, – не худшая участь. Хуже – дожить до того дня, когда увидишь крушение всего, чему служил. Тебе, государь, предстоит именно это. И в тот день, будь ты жив, ты поймёшь, что я был прав. Моя голова отскачет по плахе. А твоя империя… её ждёт участь пострашнее.

Он замолчал, и в камере снова повисла тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Два мировоззрения, две России сошлись здесь, в этом сыром подземелье, и между ними не оказалось мостов. Только пропасть.

Пётр повернулся и медленно пошёл к двери. На пороге он остановился, не оборачиваясь.

— Прощай, князь.

Голицын не ответил. Он смотрел ему вслед, и на его бледном, аскетичном лице застыла странная, отрешенная улыбка. Ему казалось, что в этом поражении была страшная сила – сила того, кто верит, что история, в конечном счёте, докажет его правоту.

Дверь закрылась. Ключ снова щёлкнул в замке. Голицын остался один в полумраке, под прыгающими тенями от лампады. Он подошёл к стене, к той, где была выцарапана надпись «Невинен… помяните…». Он долго смотрел на неё, потом медленно, с невероятным для его изящных рук усилием, начал выводить ногтем рядом, прямо по камню, свои слова. Буквы получались корявыми, но разборчивыми: «За Русь. Не раскаиваюсь».

Он отступил на шаг, рассмотрел свою работу. Затем вернулся к табурету, сел, выпрямил спину и устремил взгляд в темноту угла, за пределы каменных стен, в ту «старую Русь», которая для него уже перестала быть прошлым. Она стала будущим, в которое он уходил с холодным утешением пророка, обречённого на гибель, но не на забвение своей правды. Снаружи, из-за толстых стен, донёсся глухой, ритмичный звук – смена караула на стене равелина. Жизнь, обыденная и равнодушная, шла своим чередом, не ведая о приговорах и пророчествах, рождающихся в каменной утробе крепости.

Три дня, прошедшие после судьбоносной церемонии в Ораниенбаумском дворце, были для Дениса временем подвешенной, тягостной неопределённости. Его с семьёй перевезли из охотничьего домика на острове в скромный, но чистый казённый флигель на Петербургской стороне, неподалёку от новых верфей. Здесь, под негласным присмотром, они и ожидали. Ожидали решения своей участи.

Тем временем Петербург, чьи толстые стены умели хранить секреты, тем не менее, гудел от сдержанных пересудов. История с раскрытием заговора и арестом князя Голицына просочилась наружу, обрастая самыми невероятными подробностями. В одних домах шептались о чудесном спасении государя «верным калмыком», в других – сокрушались о падении столь знатного рода, в третьих – с плохо скрываемым злорадством обсуждали шёпотом, как «выскочка Меншиков» наконец-то получил по заслугам, ибо, мол, и его руки нечисты в этой истории. Светлейший князь действительно в эти дни был незримо, но ощутимо отстранён от многих дел, проводя время в своих петергофских покоях «по случаю внезапной немощи».