Книга Верой и Правдой, страница 170 – Александр Ольшанский

Пётр помолчал, разбирая беспорядок на столе, и вытащил откуда-то из-под груды чертежей небольшой ларец из карельской берёзы.

— Вот, – Пётр открыл крышку. Внутри, на бархате, лежала золотая медаль с цепью. На одной стороне был профиль императора, на другой – изображение парусного корабля и надпись: «За ревность и верность». – Награда. И не одна. Чин капитан-лейтенанта флота, с соответствующим окладом. Плюс… – он отодвинул ларчик и достал из другого ящика пергамент с большой государственной печатью, – вот. Жалованная грамота на имение в триста душ в Новгородском уезде. Земля хорошая, хлебородная. Можешь быть помещиком, жить в столице при дворе. Будешь нужным человеком. У меня таких, кто умеет не только слушать, но и слышать, а потом – действовать, раз-два и обчелся.

Он удобнее расположился в кресле, наблюдая за реакцией. Предложение было более чем щедрым. От бедного офицера до состоятельного придворного и землевладельца – одно слово царя. Многие за такое слово продали бы душу.

Денис смотрел на сверкающую медаль, на толстый пергамент. В голове пронеслись картины: просторный дом в Петербурге, приём гостей, интриги, обязательства, вечная необходимость быть настороже, ловить милостивые взгляды. Угадывать настроение сильных мира сего – то, от чего он только что с таким трудом и риском для жизни выбрался. Он поднял глаза на императора.

— Всемилостивейший государь… Огромная честь. Но… я должен отказаться.

В кабинете наступила тишина, которую нарушал лишь тиканье больших столовых часов с морским ундером в виде Нептуна на вершине. Лицо Петра стало непроницаемым.

— Отказаться? – переспросил он без интонации. – От награды? От имения? Объяснись. Гордыня, что ли, заела? Или мало показалось?

— Никакой гордыни, ваше величество. И не мало. Напротив – слишком много. – Денис говорил медленно, подбирая слова, но внутренне чувствуя абсолютную твёрдость. – Я – морской офицер. И солдат. Я умею командовать людьми на палубе, вести корабль по счислению, ставить паруса. Умею рыть редуты и наводить пушки. Не умею я быть придворным. Не умею кланяться в передних, ловить шёпот в альковах, участвовать в игре, где сегодня ты на щите, а завтра – опальный. Я для этого не создан. И… не хочу. После всего, что было, хочется тишины. Честной службы. Не за милость, а за дело.

Пётр слушал, не перебивая, постукивая пальцами по ручке кресла. В его глазах мелькало то раздражение, то удивление, то, в самый последний момент, что-то похожее на понимание.

— Так, – наконец сказал он. – Понял. Устал от нашей змеиной возни. Что ж, не осуждаю. Самого подчас тошнит. Так что же ты хочешь? Проси. В пределах разумного.

Денис глубоко вдохнул.

— Я прошу трёх вещей, государь. Первое: официальной бумаги, полностью снимающей с меня все прежние подозрения, с описью дела и указанием на мою невиновность и заслуги. Чтобы имя моё было чисто. Второе: вашего высочайшего соизволения на брак с девицей Евдокией Алексеевной Красиной, разделившей со мной все опасности. Без этого разрешения брак не будет законным. И третье… – он сделал паузу, – назначения на службу. Но не в столицу. В Кронштадт, если можно. На строительство крепости и порта. Туда, где нужны руки и голова. Туда, где я смогу служить России верой и правдой, как умею.