Книга Верой и Правдой, страница 167 – Александр Ольшанский

— Что, государь? Пришёл посмотреть, как умирает твоя старая Русь? В лице моём? – Его голос звучал тихо, хрипло, но в нём не было и тени подобострастия или страха.

Пётр не ответил сразу. Он подошёл к столику, отодвинул табурет и сел напротив, тяжело опускаясь, как человек, несущий непосильный груз.

— Зачем, Алексей? – спросил он, наконец, и в этом вопросе прозвучала не ярость, а какое-то человеческое недоумение. – Ум, род, богатство… Всё было. Мог служить. Мог строить. Мог быть вторым, если не первым, в новой России. Зачем это? Яд, убийство, тайные сговоры с иноземцами… Разве это путь боярина, потомка славных предков?

Голицын усмехнулся – сухо, беззвучно.

— Служить? Строить? Твою Россию, Пётр Алексеевич? Ту, что ты возводишь на костях и крови, попирая всё, что было свято? Церковь, обычай, веру отцов? Ты не строитель. Ты – разрушитель. И я пытался остановить разрушение.

— Остановить убийством? – голос Петра зазвенел сталью. – Я пытаюсь вытащить страну из трясины, в которую такие, как ты, её загоняли веками! Без флота мы – пища для шведов и турок. Без наук – тёмные дикари. Без новых порядков – клубок местнических дрязг и воровства! А вы, «верные старине», только и можете, что шипеть по углам да строить козни, как тати ночные!

— Не козни, – перебил его Голицын, и в его глазах вспыхнул огонь последней, отчаянной убеждённости. – Война. Священная война. Ты объявил её первым, когда топтал наши обычаи, бороды стриг, в немецкое платье рядил, на потеху всей Европе. Ты вытравил из душ людских благоговение, заменив его страхом перед своим Преображенским приказом. И я, и те, кто думал как я, лишь приняли этот бой. Да, чужими руками. Да, чужим ядом. Потому что против твоего беспощадного, всесокрушающего натиска наши старые мечи и слова были бессильны.

Он помолчал, переводя дыхание, и продолжал уже с ледяной, бесстрастной отчётливостью, будто читал приговор.

— Ты прав в одном: этот калмык, твой верный пёс, сегодня оказался честнее и прямее многих из моих слуг. Но повторюсь. Он служит тебе, а не твоей России. Потому что твоей России – нет. Есть твоя воля, твоя бесконечная стройка, где люди – лишь брёвна и кирпичи. И он, как хороший солдат, служит приказу. Но что будет дальше, когда приказа не станет?

Пётр сидел, не шелохнувшись, сжав на коленях кулаки так, что побелели костяшки. Но не прерывал.

— Вспомни своего наследничка, – продолжал Голицын, и в его голосе прозвучала ядовитая, почти торжествующая жалость. – Царевича Алексея. Был он – плоть от плоти той самой старой Руси, которую ты презираешь. Ленив, набожен по-старообрядчески, пьянствовал и мечтал только об одном – чтобы всё твоё «великое дело» поскорее рухнуло и ему не пришлось бы надрываться, как ты. Он бы сгноил в праздности и страхе всё, что ты создаешь. Твоя империя – это ты. И она умрёт с тобой. Потому что построена не на любви и вере, а на страхе и принуждении. А такой дом, Пётр Алексеевич, долго не стоит. Он даёт трещину при первом же толчке. И рушится, погребая под обломками и строителя, и жильцов.

Слова эти, сказанные в гробовой тишине каземата, падали, как капли холодного яда. Они были полны той самой «странной правды», о цене его реформ, о хрупкости его наследия, о трагическом одиночестве титана, который тащит на себе неподъёмную ношу, не видя впереди достойных продолжателей.