Книга Верой и Правдой, страница 164 – Александр Ольшанский

Под впечатлением аптекарского опыта и вида этого простолюдина, дерзко введённого в парадный зал, сопротивление воли собравшихся знати было сломлено. Пётр кивнул Степану:

— Говори правду, за ложь… хоть одно слово соврешь, не будет прощения!

Степан упал на колени и заговорил, запинаясь, но с пугающей конкретностью бытовых деталей, которые невозможно было выдумать: описание ящиков, клеймо с птицей, передача в каменном доме на набережной, имя Вешнякова, сумма в триста золотых червонцев, переданных «княжескому человеку», разговор о том, что «дар должен понравиться самому государю, когда придёт время». Он называл даты, приметы людей, суммы. Это была голая, неприкрытая, меркантильная изнанка высокой политической интриги.

Когда Степан замолчал, стирая тыльной стороной ладони пот со лба, в зале не было слышно ни звука. Дело было сделано. Цепочка доказательств замкнулась. Князь Голицын стоял, откинув голову, глядя куда-то поверх голов в пустоту. Вся его осанка, всё его искусственно созданное достоинство рухнули, обнажив внутреннюю пустоту и злобу.

Пётр медленно подошёл к нему. Его лицо было страшным в своей холодной, нечеловеческой ярости.

— Ну что, князь? Что скажешь? Продолжай врать. Оправдывайся. Говори про «спасение души Святой Руси» от моего «антихристова» правления. Мне интересно послушать.

Голицын медленно перевёл на него взгляд. Улыбка, кривая и безобразная, исказила его бледное лицо. В его глазах не было ни раскаяния, ни страха – лишь бездонное презрение и странное, почти торжествующее безумие.

— Что сказать, Пётр Алексеевич? – его голос звучал тихо, но чётко, он обвел присутствующих холодным и презрительным взглядом. И каждое его слово падало, как отточенная сталь. – Скажу то, что думаю. Да, я действовал. Не для себя – для России, которую ты, рвёшь на части своей бесовской жестокостью. Ты ломаешь хребет старой, святой Руси, чтобы слепить из обломков своё уродливое и страшное царство, обращённое лицом к чуждым нам ересям! Этот калмык… – он кивнул в сторону Дениса, – твой верный пёс. Он спас тебя сегодня. Но служит он не России, а твоей тёмной воле. И он честнее многих здесь стоящих. Но что будет, когда твоей воли не станет? Посмотри! Ты строишь на крови, на страхе, на костях. А такой дом долго не стоит. Он рухнет. И завалит собой всех нас. Я проиграл сегодня. Но ты… ты проиграл задолго до этого. Потому что против Бога и тысячелетней истории не попрёшь никакими указами и пытками.

Он выпрямился в последний раз, бросив вызывающий взгляд на императора, на зал, на всех этих разодетых, перепуганных людей. В его позе была надломленная, но несгибаемая гордыня последнего боярина, видевшего гибель всего своего мира.

Слова эти, полные ядовитого обличения и смертельной ненависти, повисли в воздухе, отравляя собой торжество разоблачения. Пётр стоял, не шелохнувшись, но по лицу его прошла судорога, а в глазах, помимо всесокрушающего гнева, мелькнуло что-то ещё – мгновенное, невыносимое понимание, глубокая усталость и, возможно, тень того сомнения, которое так яростно отрицал Голицын.

Император медленно отвёл взгляд от князя.

— Взять его, – тихо, но так, что слова отозвались эхом под сводами, произнёс он. – Заковать. В Петропавловскую крепость. Следствие будет.