Книга Верой и Правдой, страница 18 – Александр Ольшанский

Прошло несколько недель с того дня, как Евдокия впервые переступила порог его жилища. Дни текли медленно, размеренно, наполненные тихими звуками и простыми заботами, что сами по себе были лучшим лекарством для выздоравливающего. Денис, сидя на завалинке, сложенной из толстых плах, грел на редком тепле лицо и наблюдал. Он чувствовал, как силы по крупицам возвращаются в его тело, но слабость ещё держала, будто качка при походке после долгого шторма.

Солнце, белёсое и, словно жидкое, как разведенное молоко, медленно катилось по низкому небу, пытаясь растопить иней, серебрившийся на тёмных бревнах изб и редких, покосившихся плетнях.

Перед Калмыковым, на разостланной прямо на земле холщовой постилке, сидела Дуняша. Она зажала в зубах несколько деревянных игл, а в руках с необычайной для её юности ловкостью орудовала кривым сапожным шилом и прочной льняной ниткой, пропитанной варом. Объектом её усилий был старый мичманский кафтан из грубого верблюжьего сукна, видавший виды: на локтях протерся до дыр, на плече зияла побелевшая от солёной воды прореха. Девушка, вынула изо рта иглы и, высунув от усердия кончик языка, сшивала кожаную заплату. Её движения были точными и быстрыми, как у человека, привыкшего ценить материал и время. Вокруг висела слободская тишина, нарушаемая лишь далеким перезвоном корабельных склянок с рейда, кудахтаньем кур, роющихся в остатках прошлогоднего сена, да мерным постукиванием её нехитрых инструментов.

Они мало разговаривали, и в этом молчании не было неловкости. Денис привык к её сосредоточенному присутствию, к тому, как рыжие пряди выбиваются из-под платка и золотятся на солнце, к легкому запаху дыма, дегтя и какой-то сухой, горьковатой травы, что всегда вился вокруг неё. Он уже начал верить, что так может продолжаться и дальше. Дни покоя и восстановления.

Внезапно идиллию разорвали звуки тяжелых, неровных шагов по растаявшей грязной дороге. Они сопровождались нестройным, хриплым подвыванием – кто-то, явно изрядно приняв для храбрости, пытался спеть похабную поморскую балладу про «кумушку-селедку», но постоянно сбивался. Шаги приблизились и затихли. Послышался громкий, сиплый окрик, от которого раскудахтались куры.

— Дунька-а! Где ты, сестра окаянная! А ну-ка выкатывайся, покажись очам моим!

Евдокия вздрогнула так, что уколола палец шилом. На её обычно спокойном, скуластом лице проступила внезапная бледность. Она быстро, почти испуганно, метнула взгляд на Дениса и тут же опустила глаза, продолжая, будто ничего не слыша, возиться с кафтаном. Но пальцы её дрожали.

— Слышишь, аль оглохла? Дома тебя нет, у Марьицы нет, у Авдотьи не было… А-а-а! Так ты, значит, тут. У чужака! – Голос гремел всё ближе, и вот из-за угла избы, тяжело ступая и пошатываясь, появилась фигура.

Это был мужчина лет двадцати с небольшим, высокий, не столько дородный, сколько мощно сбитый, как молодой бык. Его лицо, широкое и румяное, пылало теперь не только от холода, но и от хмеля, а маленькие, светло-серые глаза горели обидой и злобой. Одет он был в поношенный, пропахший рыбой и потом зипун, на ногах – поршни из сыромятной кожи. Это был Пашка, Павел Красин.

Увидев сестру, сидящую на земле рядом с незнакомым мужчиной, он замер, и его лицо исказилось гримасой неподдельного изумления и ярости.