Книга Верой и Правдой, страница 19 – Александр Ольшанский

— Вот где ты, змея подколодная! – взревел он, так что, казалось, задрожали стекла в единственном оконце избы. – Я-то думаю, куда это сестрица моя, кровная, с утра до ночи пропадает! Думал, может, на поденку к купчихе нанялась, аль еще чего… Ан нет! Она, вишь ты, к иноземцу под крылышко пристроилась! К чумазому калмыку! К чёрту морскому, который, небось, и бога-то нашего истинного не ведает!

Денис, не меняя положения, медленно поднял голову и встретился с Пашкиным взглядом. Увидел в его глазах тупую, животную агрессию, раздуваемую обиженным самолюбием и хмелем. Он почувствовал знакомое холодное спокойствие, которое всегда накатывало на него перед опасностью. Не страх, а сосредоточенность.

Дуняша резко встала, откладывая кафтан в сторону, и шагнула вперед, встав между братом и Денисом. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в её позе не было и тени прежнего испуга, лишь твердая, почти материнская решимость.

— Уйди, Пашка. Пьяный ты в дугу. Как хвост китовый. Иди проспись, сраму на весь род не набирай.

— Я-то пьяный? А она, видите ли, меня, кормильца, урезонивать! – Пашка злобно гаркнул, и слюна брызнула изо рта. Он сделал тяжелый шаг вперед, явно нацеливаясь уже не на сестру, а на Дениса. – А ну-ка, ты, мордоворот, портовый шпынь, отойди от девки! Слышишь меня? Пока я тебя по бревнышку, по суставчику не разобрал! В Двину-матушку на корм ракам не пустил!

Денис, с легким стоном, давали знать ещё не окрепшие мышцы, поднялся с завалинки. Он стоял, чуть склонив голову, как бы изучая противника. Пашка был крупнее, тяжелее, моложе и, что важнее, был в своей стихии, на своей земле, подпитанный яростью и самогонкой.

— Твоя сестра, Павел, спасла мне жизнь, когда я был при смерти, – сказал Денис тихо, но очень четко, так, чтобы каждое слово долетело до пьяного сознания. – Я ей обязан и благодарен. И приставать к ней, смущать или обижать я не думал и не думаю. Живу здесь один. Она пришла помочь по доброй воле. Больше ничего.

— Благодарен! Обязан! – передразнил его Пашка, кривя губы в уродливой ухмылке. – Язык-то у тебя, инородец, хорошо подвешен! Я те щас так отблагодарю, так обязывать буду, что твоя родня в степях аж охнуть не успеет! Иди сюда!

Он не стал больше церемониться. С глухим рыком, больше похожим на звук, издаваемый раненным моржом, Пашка ринулся вперед. Его атака была грубой и прямолинейной: размахнувшись своей здоровенной, с колотушку, правой ручищей, он послал в голову Дениса мощный, размашистый удар.

Инстинкт и старая выучка, полученная когда-то в драках у английских портовых таверн, сработали быстрее мысли. Денис резко присел, сделав небольшой шаг в сторону, и кулак Пашки со свистом пролетел над его головой. Неудача лишь взбесила нападающего. Он, не теряя равновесия, двинулся следом, пытаясь схватить Дениса в медвежьи объятия, чтобы задавить массой. Денис попытался отскочить, но тело, ослабленное болезнью, отозвалось с запозданием. Пашка навалился на него всей тушей, обхватив руками. Запах перегара, пота и овчины ударил в нос. Они, сплетясь, с грохотом повалились на землю, подняв клубы мерзлой пыли и прошлогоднего мусора.

— Брат! Остановись! – вскрикнула Дуняша, но её голос потонул в общем гуле.

Шум, крики, громкое пыхтение – всё это не могло остаться незамеченным в тесной слободке. Как из-под земли начали появляться люди. Из соседних изб повыскакивали мужики – поморы с густыми бородами, в таких же, как у Пашки, зипунах. Женщины в тёмных, наглухо застегнутых сарафанах и платках, повязанных «по-бабьи» – концами назад. Ребятишки, с любопытством и страхом глазеющие из-за взрослых спин.