Книга Верой и Правдой, страница 185 – Александр Ольшанский

А потом, когда официальная часть разговора иссякла, и слуги внесли чай с вареньем, разговор как-то сам собой перешёл на минувшие времена, на старый двор, на людей, которых уже нет. Ломоносов, движимый каким-то внутренним порывом, вспомнил о своей давней встрече с контр-адмиралом Калмыковым в Кронштадте, о той удивительной истории, которую тот ему поведал. Он говорил сдержанно, не вдаваясь в подробности заговора, но упомянул браслет, подаренный когда-то, и смерть камер-фрейлины Анны Крамер, которую тогда сочли следствием этого самого браслета.

Дама слушала, и на лице её появилось странное выражение – не удивления, а скорее задумчивой горечи, будто она припоминала что-то давно забытое, но хорошо известное.

— Анна Крамер, – тихо произнесла она, помешивая ложечкой чай. – Я помню её. Светлая была женщина, добрая, но… не ко времени. При дворе такие долго не живут. А вы, Михайло Васильевич, уверены, что причина её смерти была в том браслете?

Ломоносов пожал плечами.

— Так мне рассказывал сам Калмыков. Он был убеждён, что браслет содержал некий яд, или, как говорил тот алхимик, действовал как зеркало души.

Дама усмехнулась – тихо, почти беззвучно.

— Зеркало души… Красивая метафора. Но при дворе, батюшка, убивают не зеркалами. Убивают более прозаическими средствами. И поводы бывают… тоже прозаические.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону, в тёмный угол гостиной, где мерцал огонёк одинокой свечи. Ломоносов ждал, чувствуя, что сейчас услышит нечто важное.

— Я была тогда молода, – продолжила дама, – но уже многое замечала. Анна была близка к государыне Екатерине Алексеевне, к самому Петру. А при дворе, знаете ли, близость к солнцу опасна: можно согреться, но можно и сгореть. Была тогда одна женщина… – Она сделала паузу, будто взвешивая слова. – Её уже нет в живых, и имя называть не стану, но скажу: она имела причины ненавидеть Анну. Причины личные, женские. И возможность – тоже имела. Говорили тогда разное. Шептались. Якобы в тот самый вечер, когда Анне стало дурно, видели, как эта особа была у нее на приёме накануне и приходила она к самому фуршету с какой-то подозрительной коробочкой. Якобы с нюхательным табаком. А потом – спешно уехала из дворца, будто её ветром сдуло. А вскоре и вовсе оказалась вдалеке от двора.

Ломоносов слушал, затаив дыхание.

— Вы полагаете, это было… отравление? Соперничество с фавориткой?

— Я полагаю, что в этом мире редко что-то бывает однозначным, – ответила дама, и в её глазах вновь блеснула искра остроумия, которая так понравилась Ломоносову. – Браслет мог быть отвлекающим манёвром. Или же просто красивой сказкой, которой прикрыли некрасивую бытовую историю. Женская месть, знаете ли, часто бывает изощрённее любой политической интриги. А власть… – она вздохнула, – власть – это тяжкий крест, Михайло Васильевич. Особенно для женщины. Вокруг тебя всегда роятся люди, которые только и ждут твоей ошибки, твоей слабости. Они улыбаются в лицо, а за спиной точат ножи. И многие из них – вовсе не злодеи, нет. Просто у каждого свои интересы, свои страхи, свои дети, которых надо пристроить, своё будущее, которое надо обеспечить. И в этой давке человеческих амбиций трудно разобрать, где правда, а где ложь. Где случайность, а где умысел.

Она помолчала, отпила глоток чая.