Книга Верой и Правдой, страница 183 – Александр Ольшанский

Последний аккорд жизни Дениса Спиридоновича Калмыкова прозвучал не на палубе линейного корабля и не в кабинете Адмиралтейств-коллегии, а в его собственной спальне, в доме у кронштадтской гавани, который он за тридцать три года службы превратил в настоящую крепость – крепость семьи, покоя и честно прожитых лет. Весна 1746 года выдалась на Балтике капризной и холодной. Затяжные северо-восточные ветры принесли с собой сырость, которая въедалась в старые кости, напоминая о давних ранах, бессонных ночах в караулах и ледяных штормах в Финском заливе.

Он угасал постепенно, без мучений, как тихо гаснет полезно прогоревшая свеча. Силы, ещё недавно позволявшие ему ежедневно обходить верфи и проверять сигнальные вышки, стали покидать его в начале мая. Сперва отказались служить ноги, потом дыхание стало коротким и прерывистым. К нему был приставлен штаб-лекарь из Кронштадтского госпиталя, прописавший покой, тёплое питьё и пиявки к вискам, что было единственным известным средством от множества старческих недугов.

Дуняша, теперь уже Евдокия Алексеевна, седая и немного сгорбленная, но с неизменной твёрдостью во взгляде, почти не отходила от его постели. Сын, Алексей Денисович, лейтенант флота, получивший срочное извещение из Ревеля, где служил на фрегате «Святой Яков», мчался домой, но погода задержала корабль. В доме, погружённом в тишину, нарушаемую лишь тиканьем стенных часов и потрескиванием дров в печи, разыгрывался последний, самый важный акт простой и в то же время невероятной жизни.

За два дня до конца Денис Спиридонович пришёл в необычайную ясность. Он попросил помочь ему сесть, прислонившись к груде подушек, и окинул взглядом комнату – знакомые стены, портрет Петра, этажерку с книгами, среди которых особое место занимал отпечатанный в Петербургской типографии экземпляр «Генеральных сигналов для флота» с его именем на титульном листе.

— Море не терпит фальшивых сигналов. Оно либо примет твой клич, либо поглотит с молчаливым равнодушием… Евдокия, – голос его был тих, но отчётлив. – Позови Павла. И пусть принесут чарки, те самые.

Павел Красин, теперь уже старый, седой, с руками, изуродованными давними пытками, но по-прежнему сильный, вошёл, тяжело ступая. Он давно жил в этом доме, как неотъемлемая его часть. Дуняша принесла на маленьком подносе две серебряные чарки, подаренные Петром, и графинчик с хорошей водкой, бережно хранимой для особых случаев.

Денис с трудом поднял дрожащую руку и взял одну из чарок. Павел взял другую.

— Ну что, брат Павел, – сказал Денис, и в его глазах мелькнула старая, добрая усмешка. – Кажись, наш вахтенный журнал подходит к концу. Сдаём вахту.

— Рапортоваться некому, брат Денис, – хрипло ответил Павел, и по его морщинистому, обветренному лицу скатилась крупная, единственная слеза. – Разве что на небесах.

— Там разберутся. А здесь… я доволен. Крепость стоит. Флот есть. Сын – офицер. Моя книга – служит. Жизнь прожита не зря. Выпьем же за последний штиль.

Они отпили по маленькому глотку. Старый, выдержанный спирт обжёг горло, и Денис на мгновение закрыл глаза.

— Помнишь, Павел, Архангельск? Лёд, погони, тот проклятый кубок?

— Как забыть… Всё помню.

— И я помню. Но теперь… теперь уже не страшно. Всё это было… чтобы вот это было. Этот дом. Эта тишина. Выпьем за тишину, которую мы отвоевали.