Книга Верой и Правдой, страница 180 – Александр Ольшанский

— Это вы про стойкость, что ли? – спросил тогда Денис, присаживаясь рядом.

— А хоть бы и так, – отозвался Игнат. – Только стойкость эта, она, ваше благородие, не от злости, а от понятия. Немец, он воюет по науке, по расчёту. А наш брат – по правде. Для немца война – работа, служба. Для нас – судьба. Он, немец, если видит, что дело безнадёжное, он сдастся, чтобы жизнь сберечь. У него жизнь – это ценность. А у нас… – он замолчал, затянулся трубкой. – У нас жизнь – она Божья. А Божье – оно не наше, не в нашей власти. Нам велено на земле правду стоять. Вот и стоим.

Михей тогда подхватил:

— А помнишь, Игнат, того шведа под Полтавой? Командира ихнего? Он, когда его брали, всё удивлялся: «Как это вы, мужики неучёные, нас, обученных европейцев, побили?» А Игнат ему тогда и говорит: «А мы, говорит, не учёностью берём, а нутром. Вы, говорит, за деньги воюете, а мы за свою землю. Вы домой хотите, в тёплые казармы, а нам домой – только через победу».

Игнат усмехнулся в усы.

— Было дело. Он, швед тот, потом у нашего полковника в денщиках ходил. Ничего, привык. Говорил, что у нас, у русских, особый дух есть. «Я, – говорил, – много где воевал, а таких, как вы, не встречал. Другие, когда силы кончатся, падают. А вы, когда силы кончатся, начинаете драться ещё злее. Будто у вас второй запас открывается».

Тогда, под в Ораниенбаумом, Денис слушал эти разговоры и чувствовал, как что-то важное проникает в него, в самое нутро. Сам он, выученный в Англии, прошедший европейские морские школы, привык мыслить категориями тактики, маневра, расчёта. А тут перед ним сидели два простых мужика и говорили о вещах, которые не укладывались ни в какие учебники, но составляли самую суть, самую сердцевину того дела, которому он служил.

И потом, спустя много лет, он часто вспоминал тот разговор. И каждый раз, когда в плаваниях или сражениях возникала ситуация, казавшаяся безвыходной, он вспоминал слова Игната про «второй запас». И видел, как этот запас открывается в его матросах, в офицерах, в нём самом.

Вспомнился ему и поход на фрегате «Кронделивде» в двадцать девятом, когда они шли из Кронштадта в Архангельск с отрядом транспортных судов. В Белом море их застиг жестокий шторм, какой и старожилы редко припоминали. Ветер рвал паруса в клочья, волны перекатывались через палубу, руль едва слушался. Поморы на лоцманских судёнышках, что сопровождали караван, укрылись в ближайшей губе, но фрегат, с его глубокой осадкой, не мог войти туда – боялись сесть на мель. Оставалось одно – выходить в открытое море и штормовать, надеясь на крепость корпуса и мастерство команды.

Трое суток они боролись со стихией. Люди выбивались из сил. Несколько матросов получили увечья, сорвавшись с вант. Вода в трюме прибывала быстрее, чем помпы успевали её откачивать. К исходу вторых суток Денис, стоя на мостике и вцепившись в поручни, увидел, как один из матросов, молодой парнишка из тверских, совсем зелёный, упал на палубу и зарыдал в голос. Он не был ранен, не был даже сильно измотан – просто сдала душа, не выдержала напряжения. Рядом с ним оказался старый боцман, Егорыч, служивший ещё при Петре. Он не стал браниться, не стал поднимать парня окриком. Он просто подошёл, присел на корточки и сказал спокойно, но так, что Денис услышал сквозь вой ветра: