Книга Верой и Правдой, страница 179 – Александр Ольшанский

Память у контр-адмирала была цепкой, как у всякого моряка, привыкшего держать в голове тысячи мелочей: расположение звёзд, сигналы флагами, характеры офицеров и особенности фарватеров. Но хранила она не только это. В её тёмных глубинах, куда редко добирался свет дневного сознания, лежали иные сокровища и иные раны. Обожжённые края воспоминаний о тех годах, когда он, беглый мичман, скрывался на поморских тонях, когда Дуняша рожала Алексея в пургу, когда Пашка Красин держался на допросах и когда «Дар Феникса» чуть не достиг своей цели. Всё это, казалось бы, отшумело, отгремело, ушло в историю. Но иногда какой-то случайный толчок – слово, запах, взгляд – поднимал со дна осколок былого, и тот обжигал сердце с прежней силой.

Сегодня таким толчком стал визит молодого лейтенанта Краевского, только что вернувшегося из Петербурга с поручением от Адмиралтейств-коллегии. Парень, бойкий, образованный, с немецким выговором и французскими манерами, докладывал о новых веяниях при дворе, о придворных интригах, о том, как императрица Анна Иоанновна жалует иноземцев чинами и поместьями, а русских офицеров теснит. Краевский, видимо, считал себя передовым человеком и с плохо скрываемым пренебрежением отозвался о «солдафонской тупости и дикости», которые, по его мнению, мешали России стать истинно европейской державой. Мол, не хватает нам той самой западной дисциплины и расчёта, а вместо них – одна стихийная удаль да пьянство.

Денис Спиридонович слушал его, не перебивая, лишь изредка поглаживая седеющий ус. Он не стал спорить с молодым щёголем. Спорить было бесполезно – Краевский принадлежал к новому поколению, для которого Европа была не школой, а кумиром, идолом, требующим бездумного поклонения. Но разговор этот, словно заноза, засел в памяти, и сейчас, на валу, под шелест волн и крики чаек, он всплыл с новой силой, потянув за собой целую вереницу других воспоминаний.

Припомнились Денису не какой-то великий полководец и не громкая баталия. Вспомнился Ораниенбаум. Зима. Они с Дуняшей и новорождённым Алёшей скрывались тогда на дальнем хуторе, приписанном к дворцовой мызе. Охрану им приставили от Преображенского полка – двух солдат, молодых, но уже обстрелянных, с нашивками за ранения. Звали их Игнат да Михей. Были они из крестьян, из-под Вязьмы, и в их простых, обветренных лицах читалась та особая, спокойная сила, которую Денис замечал ранее и потом у многих – у поморов на тонях, у матросов в шторм, у плотников на верфях.

Игнат, старший, был мужик лет тридцати, молчаливый, основательный. Михей, помоложе, лет двадцати пяти, отличался живым нравом и любовью к байкам. В тот вечер они сидели в избе, топили печь и коротали время за разговорами. Денис, выйдя из горницы, застал их за этим занятием. Михей только что закончил рассказывать какую-то историю про своего односельчанина, который, будучи раненым под Лесной, не вышел из строя, а перевязал себя «чем Бог послал» и дрался до конца. Игнат слушал, попыхивая трубочкой, и после паузы изрёк:

— Это не диво. Наш брат, мужик, он такой: пока живой – стоит. Не от храбрости, а от привычки. В деревне как? Пашня, покос, дом, скотина – всё на тебе. Упал – вставай, не то семья с голоду помрёт. Там некогда нюни распускать. Вот эта привычка, она с нами и в солдатах. Приказано стоять – стоим. Приказано идти – идём. А ежели сил нет – зубами за землю держимся, а не отступаем.